Глава 1: Лосий Яр

Лосий Яр

49

1

ПРот Павел Рубанов
Поделиться

Миха открыл глаза и с трудом сфокусировал взгляд. Все мешалось в двоящуюся кашу. Утер нос, замарав рукав кофты красным. Во рту привкус металла, в ушах звон. Из-под раскрывшейся подушки матерясь выбирался дядя Руся. Батя сидел неподвижно. Лобовое вмято в салон и забрызгано кровью. Дрожащими пальцами Миха не с первого раза освободился от ремня безопасности, открыл дверь. За машиной тянулся бордовый след, ведущий к мохнатой туше лося. Дядина тойота влетела в него на приличной скорости, чуть не сложившись в гармошку. Чудо, что живые. 

Что было дальше Миха помнил плохо, только кадры, как в фильмоскопе. Дядя Руся и батя ругаются – что-то про заповедник и штрафы. Но в центре — лось. Он запомнился во всех деталях. Трехметровое тело распласталось по асфальту, ноги неестественно разбросанные в стороны, дрожат. Ноздри раздуваются и из них тонкой струйкой стекает кровь. Дядя с батей, брезгливо хватаясь за шкуру волоком тащат его к краю дороги. Он пытается освободиться, но ноги без опоры беспомощно болтаются в воздухе. Руся пинает его, сталкивая в кювет, батя держится за голову — ему прилетело копытом. А потом ракурс меняется, отдаляется. Миха смотрит из окна заднего вида невесть как работающей машины. Над кюветом по паучьи выгибаются ноги, и вдруг высовывается запрокинутая голова. Раздается низкий, вибрирующий, нарастающий рев. Протяжный, трубный. Лес вокруг резонирует, сосны ревут вместе с лосем. 

Миха обнаружил себя сидящим на кровати в своей комнате, смотрящим в одну точку. Позавчерашние кадры часто мелькали перед глазами, и он, будто прорываясь через водяную пленку, выныривал из них в реальность. На кухне мать отбивала мясо — ритмичные удары с послезвучием звенящей посуды. На секунду перед глазами снова возник лось. Миха замотал головой, подошел к столу и начал складывать в рюкзак учебники в пластиковых обложках и зеленые, криво подписанными тетради. В лампе отразились синяки и пластыри, и Миха вздрогнул, не сразу узнав себя. Показал лицу язык и закинул рюкзак на плечо.

— Ну че ты так лупасишь? - донесся голос бати из-за стены.

— Ты меня еще поучи готовить! - не прерывая удары ответила мать.

— Я тут, можно сказать, раненый, а ты…!

— Иш ты раненый! На тебе пахать можно! 

— У меня голова раскалывается, а ты стучишь!

— Давай я тебе щас разок стукну, чтоб всем полегче стало!

Миха натянул олимпийку и закинул рюкзак за спину. Лицо саднило. Из комнаты, опираясь на дверной косяк, выходил батя. Некогда крепко сложенный он давно растерял форму, как и его прокуренный голос звучал плоско. Пахло хмелем. За эти два дня он сильно опух, отекшие ноги дрожали от напряжения, голова плотно перебинтована – лось приложил его крепко. Травма несерьезная, уж мать в этом разбиралась.

— Миш, ты справку взял? - крикнула с кухни мать.

— Взял.

— Ну так шуруй, а то опоздаешь. После диктанта домой, я уже предупредила. И никаких гуляний, понял?

От пятиэтажек до школы два шага: три участка, магазин — конец маршрута. Прямая дорога, перерубавшая поселок напополам уходила одной стороной к лесу, другой к “старому” мосту. Вдали видны крайние хутора, и баннер “ПГТ Лосий Яр — территория природы”. Двухэтажная школа — одно из старейших зданий, еще дореволюционных, анахронизмом торчала среди обрубков тополей. Первая смена уже гурьбой вывалила на крыльцо и мешала пройти. Звонок прорезал детский гомон.  Миха поплелся в класс. На зеленой с меловыми разводами доске висело “Широка страна моя родная!” вырезанное из цветной бумаги. Класуха вышагивала по заплатанному линолиуму и в привычной манере вылаивала: “Пишем. Диктант. С красной строки! Михаил Михайлович. Пришвин. Приш-вин. Кавычки открываются. Лоси.”

Миха записал, по привычке начертив на полях рожицу. Присоединил еще. Небольшой узор. Вот у домика появилось окно, из трубы пошел завитой дым. Ниже сам собою появился пузатый мужик — похож на батю. Сидит на лужайке раскинув палочки-ножки, держит в кулачке кривенькую бутылочку. На крыльце мать в привычном медицинском халате. “...Ну вот, она плывет, а дети за ней не поспевают, а возле берега мелко: она идет по грязи, а они тонут, отстали…”

Перед глазами снова была залитая кровью дорога. Кривая линия, покрытая короткими черточками — покрытый травой холмик. В ушах слышался далекий дикий рев. Из-за холмика выглядывала длинная кривая линия. Пририсовал к ней копыто. “Божков! А ну не отвлекайся! Слушаем дальше. Мать так яро на меня поглядела, а я на нее острогой махнул. Думал - убежит, а лосенков я себе захвачу. А ей хоть бы что — и прямо на меня идет и яро глядит.” 

На страницу выполз восьминогий лось, лопатистыми рогами поддерживающий шаткий домик. От Пришвина остался только заголовок. Очнувшись, Миха судорожно начал списывать у соседа, не поспевая за новыми и новыми строками. “Прямая речь, с красной строки! — Студень-то какой! - сказал я. Точка, с красной строки. Дед с уважением поглядел на меня и ответил. Двоеточие с красной строки! — Студень из лосенков правда хорош…” Ручка ломано танцевала по тетрадному листу, пока громкое “Сдаем” не оборвало слабую надежду дописать хотя бы до половины. С показным спокойствием он передал свою тетрадь, а через пять минут уже шагал по пыльной поселковой улице.

Обычно, когда говорят о каком бы то ни было месте, упоминают, что “это место славится своими”, а дальше добавляют что-нибудь оригинальное. ПГТ Лосий Яр не славился ничем. Это был старый поселок, основанный у речного обрыва еще при царе, переживший все на свете в глуши, не выделяясь на исторической кривой. Когда-то неподалеку была лесозаготовка, но с тех пор, как лес признали заповедником, она закрылась. Закрылось и строительство моста, по проектам соединяющего поселок и крупный город прямой дорогой, и Лосий Яр десятилетиями умирал без разъехавшихся кто-куда жителей. Миха направился в сторону недостроенного “нового моста” — он часто проводил там время, разрисовывая опорные балки. Так и теперь ему наконец хотелось закончить старую работу. О том, чтобы пойти домой не было и речи. С края моста, который летом дети использовали как трамплин для прыжков в воду, можно было увидеть город.

Но нужны были краски, и он завернул к дому дяди Руслана — как раз по пути. Домом это жилище можно было назвать с натяжкой. Скорее холостяцкая берлога: основную часть жизни Руслан проводил в гараже. Заглянув туда Миха увидел прикрытую брезентом разбитую тойоту. В сенях беспорядочно рассованные по углам рыболовные снасти, пустые ведра и банки — все, что не касалось техники пребывало в перманентном хаосе. Пахло скверно, чем-то залежалым, тухнущим. 

— Здорова, дядь Руся, - Миха прошел в комнату. Здесь пахло сильнее. На диване под пледом лежал Руслан. Миха отшатнулся, встретившись с ним взглядом: так он осунулся, побледнел, скулы сильно выделялись на всегда худом лице, под глазами темнели круги.                                                                                                                       

— А, Миха, Мишган, здорова! - Руслан привстал с дивана, - Ну и разукрашенный! Да ниче, шрамы украшают мужчин, все девчонки бегать за тобой будут!

— Да ну тебя! - Миха привычно сел у дивана. Со вчерашнего дня дядя как-то вытянулся, ноги вылезали за край дивана.

— Че, как в школе? - спросил дядя как обычно и улыбнулся.

— Помнишь, ты краску как-то покупал в баллончиках, - проигнорировал Миха, - Еще осталось?

— Вон, целый ящик стоит за шкафом. Моему тарантасу она уже все равноне пригодится. Сам возьми, а то не подымусь, - Руслан сделал попытку встать, но повалился обратно. Длинные ноги как деревянные не слушались его.

— Дядь Русь, че это с тобой? - Миха подошел ближе. Вблизи было еще хуже, - Если тебе хреново, то я мать позову, она ж врач.

— Щас еще мать твою тревожить. Полежу да оклемаюсь. Вчера еще ни то ни се, а седня… Не-не, все нормально, - тяжело вздыхая ответил он, - Ща пару дней отлежусь. Еще с девками покувыркаюсь на своем веку, хе-хе. Как там, кстати, батя твой?

— Такой же. Пахать может, - безучастно ответил Миха.

— Ну а сам-то? Пашешь?

— Я деревенский что-ли, пахать?

— А какой ты, Мишань? Уж где родился… - Руслан захихикал тонко, так, что Миху передернуло.

— Я краску-то возьму. Выздоравливай, - попрощался он.

Промозглый ветер задувал под куртку. Сидя на краю моста Миха достал из внутреннего кармана олимпийки пачку сигарет, стянутых у бати, с вложенной внутрь зажигалкой. Втянул дым и закашлялся. Под мостом среди АСАВ и признаний в любви сохла нарисованная лосиная морда. Миха работал над ней несколько дней, но чувства завершенности не было. Это была ржущая физиономия с крупными выпирающими вперед зубами. Глаза, по мультяшному скученные над переносицей глупо подмигивали, а над головой взлетали похожие на надувные рога. Вроде все было на месте, и надоедливый вездесущий лось обрел карикатуру, но посмотрев на свою работу со стороны Миха все еще не чувствовал удовлетворения.

Балка упиралась в берег реки, каменистый, холодный, забросанный покрышками и мусором. Небо затянули грозовые тучи, откуда-то из-за леса доносился гром. А за рекой светился город. Теплые огоньки отражались в реке, бегая в быстрой ряби. По носу шлепнула тяжелая капля. Ну и пусть. Вот бы простудится, заболеть. Чтобы не мочь пахать. Не деревенский, живет в квартире. А разве городской? Не здоровый, не больной, не двоечник, не отличник. Человек или зверь? Застрял где-то посередине, как и все здесь. Капли зачастили. 

Внизу у воды стоял лось. Огромный, метра три ростом, даже неясно как Миха его не заметил раньше. Стоял, дрожа на по паучьи тонких ногах. Голову венчали жалкие обломки рогов. Он опустил морду и начал жадно хлебать. Река, вспененная дождем, замутненная илом и мусором, обдавала копыта. Миха свесился с края моста и смотрел. Лось встрепенулся, отнял морду от воды, и та потекла по висячей мешком шее. Навел на него слепые, затянутые шерстью глазницы. Морда в частых язвах. Подраная шкура обтягивала скелет, ноздри сипло выдыхали облачка пара. 

Миха вдруг понял, что ему жаль лося. Что он испытывает не раздражение, а смутную тоску по чему-то далекому и прекрасному. Казалось ноги-ходули вот-вот переломятся и лосиная туша с плеском упадет. Но он не падал. Резким движением закинул голову вверх и в Миху врезался утробный, зычный рев. Древний, раскатистый, звучащий в лесах задолго до появления людей. Одновременно могучий и жалобный, распевный и прерывистый. Из леса, окружавшего поселок слышались сотни печальных, призывных, угрожающих голосов.

Зрение будто пробивалось сквозь белый шум экрана. Миха стоял на лестничной клетке не помня, как тут очутился. Надрывный вой все еще звучал в ушах.

“О-о-о явился! Посмотрите-ка на него! И где это мы шлялись?” Мама выглянула из кухни. Сердце колотилось, неровное сбивчивое дыхание не давало говорить. 

— Едрена вошь, это ты где так ухайдокался? Что случилось?

— Там… лось… - едва смог выговорить Миха.

— Что лось?

— Лось выл…, - немного успокоившись проговорил он, - У реки.

— А ну подойди, - недоверчиво приказала мать, - Че от тебя сигаретами пахнет, а?

— Пацаны курили прост.

— Я тебя в морг отведу и покажу как пацаны “курили прост”. Мне на смену пора, а он шляется. Курили прост. Одежду тут сымай и сразу в стирку.

Суп был невкусный, водянистый, пустой. Проваливался сразу куда-то в желудок, оставляя жирный привкус. 

— Что в школе было? - привычно спросила мать. Она выглядела уставшей, лицо вытянулось, выделяя нехорошие морщины. На левой скуле синело пятно от удара. 

— Ничего. Все как всегда.

— Галина Ивановна заходила, художества твои показывала. Вот ты ведь талантливый парень…

Из комнаты донесся хриплый голос бати: “Принеси пожрать чего!” Мать махнула рукой:

— Все жрет и жрет… Завтра, если также будет, надо его в больницу лóжить. А на какие шиши лечить, а? Мне на дежурство пора, а этот еще и напился. Лежит теперь, воняет. Миш, ты… - она запнулась. Хотела что-то сказать, но будто боролась с собой, и наконец невпопад, - Ты не кури. Просто не кури и все. 

В окно стучался дождь, изредка доносились отдаленные раскаты грома. Мать ушла как обычно в ночь, утонув в широкой синей спецовке скорой. Из зала слышалась музыка какого-то ток-шоу и храп бати. Неровный, сбивчивый, громкий. Миха прислушался — показалось что сквозь шум дождя, на краю слышимости он уловил далекий лосиный рев. Тот повторился и из зала послышался грубый скулеж. Миха встал с кровати. По коридору на кухню простучали шаги. Раздался грохот посуды. Стараясь не издавать лишний шум он чуть приоткрыл дверь. Прошел по скрипящим половицам в кухню. Огромная туша стояла у холодильника, чавкая и отбрасывая пустую посуду. Тело бати сильно расперло, едва держалось на ногах. Кожа, обраставшая клочьями грубой шерсти ходила буграми. Стоял тухлый гнилой запах. “Жрать хочу-у-у!” - рев наполнил квартиру. Миха, схватив олимпийку шмыгнул к двери. Справившись с замком, выпрыгнул в подъезд. В захлопнувшуюся дверь тут, с размахом прилетел тяжелый удар. Снова и снова она дрожала под натиском.

Миха чуть не сбил спешащего под крышу прохожего. Куда бежать? До маминой больницы далеко, ближе всех дядя Руся. Одежда быстро намокла под дождем. Привычным движением смахнув щеколду с калитки постучал в окно. “Дядь Русь, открывай!” - перебежал к двери. Не заперто. Вонь ударила в нос. Миха прикрылся рукавом олимпийки и вошел. Перевернутый стул смотрел на Мишу рогами ножек, запыленное зеркало, раскиданная по полу одежда. Телевизор громко шуршал статичным шумом. На диване лежала гора, накрытая пледом. “Дядь Русь, там с батей…” - одними губами прошептал Миха. Гора зашевелилась, плед пополз вниз, обнажая широкие рога. Не помня себя Миха выскочил на крыльцо. Мимо, мигая огнями, к его дому проехала скорая. Неужели? Мама! Миха бросился за ней, та скрылась за поворотом. За поворот — дверь подъезда уже закрылась. На лестничную клетку, кричать, звать, чтобы не шла дальше. Но щелкнул дверной замок, а потом лосиный рев заполнил все вокруг. 

Его нашли на городском автовокзале, где он ночевал уже третий день подряд. В участке дежурный капитан УВД заполнял протокол. Имя, фамилия, адрес. Миха смотрел мимо него, в заляпанное решетчатое окно, оживленную трассу и новостройки. “Родные есть?” — очередной раз спросил капитан. Миха не отвечал. Перед глазами снова был сбитый ревущий лось. И лес, древний лес ревел с ним в унисон. 



КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1