Глава 1: Новая глава

Новая глава

104

2

ЮМот Юлия Марчина
Поделиться

Шумная Сенная осталась позади. Костя свернул в тихий переулок, где прожил всю свою долгую тринадцатилетнюю жизнь с родителями и младшей сестрой. Задумчиво попинывая мешок со сменкой, он петлял по узкому тротуару, рискуя поскользнуться и грохнуться в коричневую жижу. Ещё утром она была первым снегом, выпавшим прямо на шуршащий ковёр из пёстрых кленовых и дубовых листьев.
Без конца гоняя в голове события странного школьного дня, Костя толкнул кованую калитку ворот и вошёл под своды длинной арки с облупленной штукатуркой и потёками на стенах. Даже днём здесь было темно. Свет с улицы едва доходил до середины, а дальше тонул в серой мгле, и казалось, что арка ведёт не во двор, а куда-то под дом, в подвал, в подземелье.
А начиналось утром всё как обычно – уныло. Молекула вызвала его к доске. Маленькая круглая химичка всегда теперь стояла, вцепившись в спинку стула, как в щит, и пряталась за ним после того случая: однажды прямо посреди урока у неё разошлась ширинка, и весь класс потешался, пихая друг друга локтями и передавая новость шёпотом от парты к парте.
Молекула кивнула на бессмысленную с виду клинопись уравнений:
– Фокин, расставь коэффициенты и назови тип реакции.
Костя встал и обречённо потащился вперёд под хихиканье девчонок и тычки корешей. Все знали, что с химией он не дружит совсем, и она, пожалуй, ещё хуже алгебры.
– Поживей давай! – химичка строго глянула поверх очков.
Костя подошёл к доске и медленно взял мел. Насупившись, посмотрел на уравнения, уже заранее зная, чем всё кончится: сейчас он молча постоит пару минут, а потом услышит привычное: «Стыдно! Садись, два!». Но вдруг... вспомнил.
Он даже не успел толком сообразить – рука сама, уверенно, одну за другой, выводила цифры. И самое странное: Костя вдруг понял их все до единой – как атомы сталкиваются, сцепляются и меняются местами по простым и чётким законам.
– Это реакция соединения, – произнёс он, восхищённый тем, как это красиво. – Тетраэдр... четыре атома... фосфор. Когда он горит, получается такая штука, которая тянет воду из воздуха, пока не станет кислотой...
Костя замолчал. Озарение схлынуло, но понимание осталось.
– Откуда... ты? – Молекула прошлась вдоль доски, забыв про ширинку, и недоверчиво вглядывалась в исписанную Костиной рукой доску.
– Так это... ещё Бранд... открыл, – смущённо пояснил Костя. – Когда философский камень искал... Давно.
В классе было тихо. Молекула смотрела, не отрываясь, потом шмякнула журнал на стол:
– Пять.
...Каждый шаг по растресканному сырому асфальту гулким эхом отдавался от стен. Последние дни Костя ходил под аркой быстрее, чем хотелось бы, а сегодня и вовсе припустил почти бегом. Обернулся – никого. Вылетев из темноты, он побрёл к парадной, мучительно вспоминая: что-то упорно копошилось на задворках памяти, но поймать никак не удавалось.
Дом обступил его грязно-жёлтыми стенами, уходящими анфиладой тёмных проёмов в бесконечность, и Костя снова оглянулся. Где-то в недрах двора с лязгом хлопнула железная дверь. Плечи сами подались вперёд, он вздрогнул, инстинктивно готовясь сорваться с места. И словно сквозь пелену проступило далёкое, смутное воспоминание...
...Маленький, лет девять ему, не больше. Кругом тонким слоем серый снег. Он в огромной, не по размеру, коричневой шубе, рукава висят. На ногах – тяжёлые, мокрые валенки. Он бежит под аркой. Ему кажется, что бежит, а на самом деле – еле ковыляет, едва переставляя тонкие ноги. Они гнутся, как чужие, и не хотят держать измученное тело.
А позади – две чёрные фигуры. Одна в ушанке и длинном пальто, другая – в тулупе, перевязанная крест-накрест платком. Они идут за ним, тянут руки, и в чёрных глазницах блестят глаза. Он замечает в руках у того, что в тулупе, большой холщовый мешок в тёмных пятнах. Словно сквозь вату доносится тихий хрип:
– Мальчик, постой! Помоги…
Не оглядываясь, он толкает дверь парадной – почему-то деревянную, а не железную. Она тяжёлая, но поддаётся. Почти вползая на лестницу, он повисает на перилах и волочит ноги по ступеням. Преодолевая одну, вторую, третью, из последних сил взбирается наверх. А позади – дыхание с шумным присвистом и шарканье ног по камню.
В тусклом свете белеет измождённое женское лицо – Неля! Крючковатый нос, испуганные запавшие глаза, рот, скривившийся в крике: «Паша-а-а!» Он отчаянно рвётся наверх, к ней. Опираясь на костыль, вторым она отпихивает хрипящие тела и втаскивает его в квартиру. Дверь захлопывается спасительной преградой.
...Костю передёрнуло, хотелось скорее стряхнуть этот кошмар. Откуда он помнит? Ведь ничего подобного с ним никогда не происходило!
Он быстро зашёл в парадную, взбежал по ступеням – и остолбенел. На площадке стояла она – Неля! Только теперь она была без костылей, как-то упитаннее и в хорошей одежде. Женщина посмотрела на Костю и приветливо улыбнулась:
– Привет! – затем кивнула на входную дверь: – А я тут... В этой коммуналке когда-то жил мой дедушка.
Костя присмотрелся к ней: старовата – явно что-то около сорока, – но вполне симпатичная, лицо не злое.
– Коммуналки здесь давно нет, – пожал он плечами.
– Это было до войны, – женщина не сводила с него глаз. – Их комнаты были сразу у входа.
Костя молчал, не понимая, что вообще происходит.
– В большой, с балконом, жили родители деда, – она снова посмотрела на дверь. – А сам он с сестрой – в угловой напротив.
– В моей, значит, – хмыкнул Костя. – Теперь я там живу.
– Надо же, – задумчиво протянула незнакомка. – А я так... ехала с кладбища, дай, думаю, заеду перед самолётом, посмотрю. Дед умер недавно... Девяносто три было всё-таки. Болел долго. Всё просил съездить, сфотографировать двор, дом, что тут изменилось. А мне некогда было: дела. А теперь вот...
– Вы Неля? – вдруг спросил Костя.
– Нет... Я – Ирина, – женщина удивлённо подняла брови. – Неля – это старшая дедова сестра. Она умерла в блокаду, и вся остальная семья тоже, остался только он. А ты что-то слышал о ней?
Костя помотал головой:
– Нет, ничего, просто... перепутал. А дедушка ваш?..
– Его эвакуировали с детдомом в Сибирь. В Ленинград уже не вернулся – некуда было. После школы поступил в химико-технологический. Бредил идеей изобрести что-то вроде философского камня или универсального эликсира, чтобы исцелять болезни, возвращать молодость и продлевать жизнь.
– Изобрёл? – похолодев, спросил Костя.
– Нет, – Ирина рассмеялась, – но зато открыл и создал много чего другого на пользу людям. Стал академиком, преподавал.
Она ещё немного потопталась, оглядывая высокие белёные потолки, выкрашенные зелёной краской стены и старую деревянную дверь, за которой теперь скрывалась новая металлическая.
Костя ждал, когда женщина уйдёт. Говорить вроде было больше не о чем, а открывать при ней и заходить домой он не решался. Посторонних впускать в квартиру нельзя.
Ирина, будто прочитав его мысли, попрощалась. Дверь парадной хлопнула.
Дома пахло едой. Костя остановился в прихожей, оглушённый нахлынувшим гнетущим чувством голода и томительной пустотой в желудке. В голове монотонно шелестело на все лады: «Есть хочу страшно...», «Хлебца бы...», «Всё бы отдал за крошку...».
– Обедать! – мамин голос пробился сквозь пелену, и наваждение растаяло.
Костя вымыл руки и шагнул в залитый тёплым жёлтым светом прямоугольник кухни. Мама хлопотала у плиты, а мелкая сидела за столом и, болтая ногами, увлечённо рисовала. Он взял кусок чёрного ноздреватого хлеба, закрыл глаза и прижался к нему лицом, втягивая густой аромат. Пахло до того вкусно, что он сразу впился зубами в чуть кисловатую мякоть, ощущая на языке пряный вкус.
– Нравится? – мама поставила перед ним тарелку мясного супа с картошкой и морковкой. – С тмином купила. Может, хоть такой есть будете, а не только эти ваши...
Раньше Костя супы терпеть не мог. Мама, конечно, настаивала и грозила, что никакого другого – «вредного» – перекуса он не получит, пока не съест хотя бы пару ложек. Но сейчас он опустошил тарелку до дна. Внутри ещё трепетало недавнее воспоминание, как это бывает, когда еды совсем нет. Ничего нет! Ни крошки. Когда живот сводит от мучительных спазмов, мысли путаются, кружится голова, а в сознании бьётся одно желание: жевать – хоть что-нибудь, лишь бы просто двигались челюсти.
– Спасибо, мам, – сказал он, смакуя сладкое густое какао.
Мама внимательно посмотрела на него, будто выискивая подвох. Не найдя ничего подозрительного, улыбнулась:
– На здоровье!
В этот момент сестра схватила кусок хлеба и уже замахнулась, чтобы бросить в собаку, дремавшую под столом. Костя вовремя перехватил ее руку:
– Не надо! Не смей.
Мелкая скривилась, собираясь зареветь, но хлеб всё же положила. Джулька под столом вздохнула и положила голову на лапы, грустно поводя умными карими глазами.
После обеда Костя первым делом открыл учебник химии. Ему вдруг захотелось вернуть то ощущение ясной строгой красоты, когда всё сходится, атомы встают на свои места, а мир становится простым и понятным. Костя читал, и формулы будто оживали. В голове пока ещё не всё укладывалось идеально, но что-то уже прояснялось и забрезжило.
От учебника не отрывался до самой ночи и не вышел, даже когда папа вернулся с работы. Лишь после того, как мама пригрозила отобрать завтра телефон, Костя неохотно захлопнул книгу, нырнул под одеяло и провалился в сон.
А наутро, проснувшись ещё до будильника, тот, чья прежняя оболочка носила имя Павла Венедиктовича, выдающегося химика, старался приноровиться к этому новому, здоровому и энергичному телу, которое делало слишком много резких движений. Привыкнуть было непросто, но он, как всегда, справился.
Стараясь как можно меньше шуметь, древний алхимик оделся, вышел в промозглую предрассветную муть, спустился в метро и сел в тёплый, светлый вагон. Если Иришка всё правильно сделала, процесс полной трансмутации стал необратимым. Бывший Павел Венедиктович, довольно поглядывая зоркими молодыми глазами на редких пассажиров, ехал к своей могиле на Смоленском кладбище – закончить начатое. Он думал о том, сколько тел уже сменил и сколько ещё впереди, ведь ему удалось обмануть саму смерть.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1