Глава 1: Половина

Половина

155

5

Aот adklm
Поделиться

Каждый вечер, когда солнце садилось в рожь, из леса за огородом смеялся Ваня. Смеялся он так, как умел только он, с присвистом на вдохе, и Костя узнал бы этот смех из тысячи, хотя Ваню прошлым летом искали всем районом, с собаками и вертолётом, и нашли от него один правый сапог.

Они были близнецы, одинаковые до того, что их путала родная мать. Различала их только бабушка, которую оба с пелёнок звали по-удмуртски, песянай. У Вани была родинка под левым глазом, у Кости шрам над правой бровью, с того дня, как он сорвался с черёмухи. Смеялись они тоже по-разному, и это песянай слышала из любой комнаты. Ваня смеялся с присвистом, Костя с икотой.

Родители работали вахтой на Севере, и каждое лето братьев отправляли к песянай в деревню под Можгой, где лес начинался сразу за огородом. С прошлого лета Костя спал на правом краю кровати. Левый он оставлял пустым, потому что там всегда спал Ваня, и всё время чувствовал левым боком холод, как сквозняк из незакрытой двери.

Про смех он молчал неделю. На восьмой вечер смех донёсся уже из малинника на краю огорода, и Костя рассказал песянай. Бабушка молча закрыла окно на крючок и задёрнула занавеску. Только тогда она села напротив, положив на клеёнку тёмные руки.

«Ты слушай, Костя, и не смейся, как Ваня смеялся. В лесу у нас живёт палэсмурт. По-русски сказать, половина человека. Словно человека вдоль разрезали, от макушки до пятки, и одну половину в лес пустили. Рука у него одна, нога одна, на ней он и скачет, а смотрит одним глазом, как курица. Вторая половина у него, старики говорят, тоже есть, только не видна, сквозит, как воздух над печкой».

Она помолчала, глядя на занавеску.

«Он человека по имени зовёт. И к изгороди подходит, к самому жилью, ты не думай, что он в лесу сидит. Кто в лесу свистит или хохочет, к тому он и выходит. Поймает, защекочет до смерти, человек смеётся и смеётся, пока не задохнётся. Собак боится, потому у нас Жулик и сидит на цепи у самого огорода. Скотину он раньше уводил, так её лаптем выкупали. Один лапоть сплетут и повесят в лесу на сук, ему ведь пара ни к чему. Я за Ваню прошлым летом тоже повесила». Песянай опустила глаза. «Не взял. Значит, не скотину брал».

Костя спросил, зачем ему Ваня.

Песянай долго смотрела на шрам у него над бровью. «Себя ему мало, половинке. Ищет, чем дополниться, а дополниться можно только такой же половиной, чтобы точь-в-точь. Где ж её взять, такую, люди все разные. Только у двойни одно лицо на двоих. Ваню он забрал. Теперь ему ты нужен».

Костя вспомнил тот вечер, хотя целый год старался его не вспоминать. Они собирали малину на опушке, солнце уже село, и Ваня, которому бабушкины сказки казались смешными, сунул в рот два пальца и свистнул на весь лес. «Палэсмурт, выходи!» Он хохотал со своим присвистом, и из леса ему ответили. Кто-то засмеялся там, в темноте, тем же смехом, с тем же присвистом. Костя бросил бидон и побежал. Он бежал до самого дома и ни разу не обернулся, а Ваня остался на опушке и всё смеялся.

Песянай взяла его руку в свои. «После заката в лес ни ногой, а если уж там окажешься, не свисти и не смейся. Позовут хоть Ваниным голосом, не отзывайся».

Костя спросил, можно ли палэсмурта поймать.

Бабушка вздохнула. «Мой дед, говорят, поймал. Палэсмурт у него тёлку увёл. Дед расколол в лесу бревно, вбил в щель клин. Сидит, ждёт. Тот прискакал, спрашивает, что делаешь. Дед ему, помоги, мол, клин заело, подержи щель. Тот и сунул руку. Дед клин выбил, щель и схлопнулась прямо на руке. Рука-то у него одна, Костя. Защемил, и делай с ним что хочешь. Отдал он деду тёлку». Она спохватилась и стукнула ладонью по клеёнке. «И не думай. Слышишь? Даже не думай».

Смех приходил каждый вечер и каждый вечер звучал ближе. На десятый он раздался прямо из-за изгороди, из картофельной ботвы, так близко, что Костя услышал, как Ваня втягивает воздух перед присвистом. Жулик сорвался с места и повис на цепи, захлёбываясь лаем, и смех оборвался. Песянай зашептала что-то по-удмуртски и не переставала до утра.

Следующей ночью его позвали. «Костя». Голос шёл с огорода, из темноты, и это был Ванин голос, который был и его собственным, потому что у близнецов и голос один на двоих. «Костя, выйди». Костя лежал на правом краю кровати и кусал подушку, чтобы не ответить. Он не ответил. Только левому боку стало так холодно, что заныли зубы.

Утром, пока песянай полола грядки, он взял в сарае дедов колун и железный клин и ушёл к опушке. У тропы лежала берёзовая чурка в обхват. Костя расколол её до половины и вбил в щель клин. Колун он спрятал рядом в траве. Если палэсмурт забрал Ваню, пусть отдаст. Рука у него одна.

* * *

Ночью Костя вышел из дома босиком, неся кроссовки в руке, чтобы не скрипнули половицы, и обулся у калитки. Жулик заскулил на цепи, и Костя, отцепив его, запер в бане. Собака спугнула бы палэсмурта, а Косте нужно было, чтобы тот пришёл.

Луна висела над лесом круглая и белая, и тропу было видно до самой опушки. На сухой берёзе у края леса висел бабушкин лапоть, почерневший за год от дождей. Он покачивался, хотя ветра не было. В лесу пахло смолой и грибной сыростью, и после дневной жары холод сразу забрался Косте под футболку. Он сел у расколотой чурки и нашарил в траве колун. Чтобы не ждать до утра, Костя сунул в рот два пальца, как Ваня год назад, и свистнул.

Свист улетел в лес и не вернулся. Смолкли кузнечики. Долго было так тихо, что Костя слышал, как стучит кровь у него в ушах. Затем из глубины леса донеслось «тук». Тишина. «Тук». Кто-то прыгал на одной ноге, тяжело, с передышками, и каждый прыжок был ближе.

Засмеялись. С присвистом, совсем рядом, за спиной. Костя обернулся, но позади была только рожь, белая под луной, и в ней никого.

«Костя».

Голос шёл теперь от леса и звучал криво, с пришепётыванием, как говорят половиной рта, но это был Ванин голос. Костя не отозвался. Он сидел, вцепившись в топорище, и смотрел на толстую сосну у тропы, потому что «тук» затих именно там.

Из-за ствола медленно выдвинулась половина лица. Левая. Ванин глаз блеснул в лунном свете, и под ним Костя увидел родинку, маленькую и тёмную, ту самую. Глаз мигнул. Половина рта улыбнулась. Там, где лицо кончалось, край был ровный, как срез на яблоке, и в этом срезе что-то влажно поблёскивало и шевелилось в такт дыханию.

Оно выпрыгнуло на тропу целиком, и Костя зажал себе рот ладонью, чтобы не закричать. Это была половина мальчика, ровно половина, от макушки до пятки, в Ваниной клетчатой рубашке, от которой тоже осталась половина. Рука свисала почти до колена. Нога была одна, и на ней чернел резиновый сапог, левый, пара к тому, что нашли прошлым летом. Там, где полагалось быть правой половине, дрожал воздух, как над дорогой в жару, и если смотреть долго, в этом дрожании проступало лицо. Над его правой бровью белела тонкая полоска шрама.

Костя тронул собственную бровь. Пальцы у него были ледяные.

Он заставил себя встать. Голос не слушался, и всё-таки Костя выговорил то, что придумал днём. Клин заело, подержи щель, а то не вытащу. Половина склонила голову набок, как курица, разглядывая его одним глазом, и запрыгала к чурке. Тук. Тук. Она сунула в щель единственную руку, глубоко, по самый локоть, и Костя занёс колун над клином.

Половина рта зашевелилась совсем рядом, и он услышал Ванин голос. «Нам песянай эту сказку вместе рассказывала, Костя. Я помню, чем она кончается».

Рука выскользнула из щели раньше, чем колун ударил. Клин отлетел в траву, и чурка со стуком сомкнулась на пустоте.

Холодные пальцы нырнули Косте под футболку. Они сразу нашли место под левыми рёбрами, про которое на всём свете знал один человек. Ваня всегда побеждал его там в два счёта, когда они возились на сеновале.

Костя засмеялся. Он не хотел смеяться, ему было так страшно, что он не чувствовал ног, но смех рвался из него сам, с икотой, и чем сильнее Костя вырывался, тем глубже входили пальцы. Он упал в траву и не мог вдохнуть. Слёзы текли ему в уши, а над ним, запрокинув голову, заливалась Ваниным присвистом половина мальчика. Ванин глаз тоже плакал от смеха.

Далеко, в бане, завыл Жулик.

Дрожащий воздух навалился на Костю справа, тяжёлый и холодный, и правая рука у него онемела от плеча до пальцев, как отлёжанная. Икота и присвист сходились всё ближе и путались друг с другом, и в какой-то момент Костя перестал понимать, где кончается его смех и начинается Ванин. Правому боку стало тепло. Левому тоже.

* * *

Песянай не спала до рассвета. Среди ночи она нашла правый край кровати пустым и выбежала на крыльцо. Из бани выл Жулик, из леса нёсся смех, такой громкий, что дребезжали стёкла. В лес она не пошла. Она простояла у калитки до утра, держа в руках икону и шепча по-удмуртски, пока смех не смолк.

На рассвете она выпустила Жулика из бани. Пёс не побежал к лесу, он прижался к её ногам и тихо заскулил.

Когда солнце поднялось над рожью, из неё вышел мальчик. Он шёл ровно, на двух ногах, и песянай ещё издалека разглядела, что на левой ноге у него резиновый сапог, а на правой кроссовка. Когда он подошёл ближе, она увидела родинку под левым глазом и шрам над правой бровью.

Мальчик остановился у калитки, и улыбка медленно расползлась у него по лицу, от родинки до шрама. Он позвал её песянай и засмеялся с присвистом и с икотой сразу, и песянай впервые за год услышала, как смеются оба её внука.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1