Глава 1: Новая глава

Новая глава

28

0

БАот Бодрова Александра
Поделиться

Мелкий моросящий дождь оседал водяной пылью на куртке, а осенние сапоги давно пропускали влагу через дырку в подошве. От автобусной остановки я шла, прокручивая в голове бесконечный список дел. 

Забрать ребенка из сада. Не забыть проверить в шкафчике, что вся одежда чистая. После сада нужно уговорить малыша быстрее пойти домой, потому что ужина нет. Ах да, продуктов тоже нет, значит, перед садом нужно зайти в магазин. Или после?.. Нет, лучше перед, потом я его отсюда без сладостей не вытащу, а до зарплаты еще далеко, надо экономить…

Витрина магазина светилась приятным теплым светом: в старой советской пристройке к жилому дому, где когда-то был гастроном, теперь расположилась обычная «Пятерочка». По сравнению с хмарью на улице, она выглядела гостеприимно: светло, сухо, пахнет едой и знакомые лица соседей. Рассматривая стеклянную витрину, за которой теплилась жизнь и слышались голоса, я подумала «умели же раньше строить», и зашла внутрь. 

За дверью меня обступила ватная тишина и темнота. Опять свет выключили? Я уже хотела выкрикнуть «Кина не будет? Электричество кончилось?», но слова застряли у меня в горле как рыбная кость. 

Магазина, который я знала, в который ходила уже несколько лет, просто не было. Точнее был, но какой-то другой. Вытертая, щербатая плитка на полу. Вдоль стен — пыльные прилавки, которые выглядели так, будто к ним последний раз прикасались еще до моего рождения. В темноте я различала очертания предметов, которые чуть светились синим холодным светом: полки, холодильники, деревянный стеллаж для свежего хлеба... 

Постойте, но ведь свет только что был, я видела с улицы! И слышала голоса... Или нет?
Над ухом что-то противно прозудело. Включился холодильник? Нет, он бы грубо дребезжал, а этот звук был тонкий, на грани слуха. Как будто... Комар. В октябре?.. Что за бред.

Я обернулась на звук, но в темноте ничего не увидела. И зудение пропало. Ай! Резкий укол в руку — и я автоматически хлопнула по ней. Эффект был таким, будто я ударила по шарику с водой. Что-то взорвалось и пролилось на меня, окатив и без того мокрую куртку, штаны и сумку. Только это была не вода. Нечто вязковатое чернело на моей одежде и пахло металлом. Холодный ветерок пробежал по полу, и мои сырые ноги вмиг заледенели.

Отряхнув руки, я было полезла в сумку за салфетками, но в такой темноте надеяться на успех не приходилось. Позвать на помощь? Почему-то привлекать к себе внимание не хотелось. Нет, я просто выйду обратно на улицу, а там... Да, стоило сразу так сделать. 

Обернувшись, я в один шаг достигла входной двери, на ходу отметив, что и она изменилась: не серый пластик, а толстое дерево, со странной резной ручкой. Не важно. Я дернула за нее изо всех сил, но дверь не открылась. Я дернула еще раз. И еще. Вдруг стало очень душно, а голова заныла, как на плохую погоду. Мокрые грязные пальцы скользили по неудобной ручке.

— На помощь! Эй!

Я колотила в дверь руками, потом ногами. Дергала ее на себя, пыталась толкать от себя — бесполезно. И снова этот зудящий звук... Я уже не понимала, это звон в ушах или... Что это вообще может быть?! 

Тугой узел в животе закручивался все сильнее и мешал дышать. Я медленно сползла на пол, хватая воздух ртом. Мне нужно на улицу. Мне просто нужно выйти…

Я спрятала замерзшие руки в карманы, и телефон привычно лег в ладонь. Телефон! Как я могла про него забыть!

На быстром наборе номер мужа. Долгая тишина в трубке, а потом — короткие гудки, как будто сбросили вызов. На экране — ни одной палочки связи. Ни позвонить, ни написать. Но телефон еще мог мне пригодиться.

Я включила фонарик, и посветила прямо перед собой. В холодном белом луче, как пыль, кружились и едва слышно зудели мелкие комары. У меня начинала болеть голова от их звона и постоянного движения. Я раздраженно отмахнулась от них – раздавить еще одного я бы не решилась.

Луч гулял по стене магазина, и за стеллажом с хлебом я заметила матерчатую занавеску. Она чуть колыхнулась и опала. Потом снова. Если там сквозняк, может, за ней открытая дверь? Или окно? Нужно проверить.

Я с трудом поднялась на ноги. Спину и колени ломило так, будто я все это время бежала, а не сидела на полу. Фонарик в руке дрожал, и его бегающий свет выхватывал из темноты то одно, то другое. Расколотая вытертая плитка. Пролетающий мимо комар. Старая пустая витрина... Стоп. Не пустая.

Я направила фонарик на прилавок, пытаясь понять, что там лежит. Какие-то свертки... Мне нужно было идти дальше, нужно выбираться отсюда, но я не могла отвести глаз от странных пакетов.

Ближайший ко мне сверток оказался легким и мягким. Его перевязали бечевкой, на которой, как крестик на худой шее, болтался старый картонный ценник. Синей ручкой на нем старательно вывели: «3100». Я дернула за бечевку, и из бумаги высыпались детские вещи. Распашонки, крошечные носочки, ползунки, погремушки из старого пожелтевшего пластика. В руке остался вязаный комбинезон, розовый с белыми воланами. Я сжала его чуть сильнее, и бордовая грязь с моих рук осталась на нем темными хлопьями. Я попыталась отряхнуть комбинезон, и вдруг – вспомнила эту колючую толстую шерсть. Она так же кололась зимой 1996, когда я сидела у мамы на коленях, позади нас сверкала фонариками елка, а папа взводил затвор фотоаппарата. «Девочки, вот будет вам на память». Яркая вспышка, заслезились глаза, папа переживает, что я могла моргнуть и испортить снимок. Пахнет мандаринами, кислым шампанским, а я ощущаю свежий вкус яблока из «Оливье».

Я разорвала бумагу, перебирая остальные вещи. Вот папина машинка, железная, с острым краем, о который я когда-то порезалась. Вытертые ползунки в пятнах, наверное, тоже мои. Взгляд упал на ценник: «3100». Но ведь это… Это не цена, это мой вес при рождении. Мама говорила, что живот был большой и ждали мальчика.

Вся витрина была заполнена свертками, как перевязанными бечевками колбасами. «3700», «2750», «2900»… Мой взгляд упал на самый маленький сверток, на котором было написано «3500». Я развязала веревку и развернула сверток. Всего одна вещь: белый слип с коричневыми мишками. Они спали на облачках и улыбались во сне, а я вспомнила, как ненавидела их сладкий сон, ведь мой сын не спал, казалось, с тех пор, как родился. Медвежата спали, а он орал так, что из соседней палаты стучали в стену. Он орал так, что его три раза проверяли на неврологию, но так ничего и не нашли. Он орал, когда я его обнимала и укачивала, когда пыталась накормить, когда уходила в душ и слышала его через две закрытых двери и шум воды… Мы это пережили, переросли, но я сейчас так отчетливо это вспомнила, что заскрипели зубы. «3500» — это его вес.

Воспоминание было таким сильным, что я будто опять услышала его крик. Бездумный, требовательный, громкий — и ты сделаешь что угодно, лишь бы он прекратился. Крик нарастал, я закрыла уши руками, но продолжала его слышать. У моего лица летали комары и, если бы они могли, они бы смеялись надо мной. Я зажмурилась, но крик не утихал, он ввинчивался в мой мозг, как бур в землю. А я не могла кричать в ответ. Кричать нельзя. Ругать нельзя. Ничего нельзя. Надо молчать и терпеть. Молчать и терпеть.

Во мне не осталось ничего, что бы не болело. Голова, шея, спина, колени – все вопило болью и молило о пощаде. Я чувствовала, как комары прокусывают мою одежду и капля за каплей забирают мою кровь, мое тепло, мою жизнь.

Я открыла глаза и увидела весы на витрине. На одной чаше весов лежал слип с мишками, и стрелка показывала три с половиной килограмма. Чаша опустилась вниз под его тяжестью, словно он и правда мог столько весить. Но вдруг стрелка дрогнула и стала ползти к нулю. Рисунок на слипе выцветал и таял, мишки исчезали, и сама ткань становилась тонкой и полупрозрачной, как крылья стрекоз. А вместе с вещью таял и крик. Он становился все тише и тише, будто кто-то медленно убавлял громкость.

Я вдруг почувствовала, что мне стало легче. Чем менее реальной становилась одежда на чаше весов, тем меньше болели спина и ноги, тем бодрее я себя ощущала. Комары перестали нападать на меня, они расселись вокруг: на витрине и полках и будто ждали моего решения.

От слипа уже почти ничего не осталось, когда я крикнула:

— Нет! Нет, так нельзя!

Я встряхнула бумагу, в которую был завернут слип, и из него выпали крошечные носочки. Голубые, с оборкой, которые оказались слишком тонкими, и были надеты всего один раз. Я вцепилась в них, как в спасительную соломинку.

— Нет же, нет… — бормотала я, опасаясь того, что могла натворить. — Пусть все остается так. Я потерплю еще. Я все выдержу, правда. Я…

Что-то громко щелкнуло у меня над головой, и стало светло. Я зажмурилась от яркого света, а когда вытерла заслезившиеся глаза, то обнаружила себя у полки с молоком в самом обычном супермаркете, в который ходила каждую неделю. В одной руке у меня была корзина с продуктами, а в другой — голубые носочки. Я положила их в карман и пошла на кассу.

***

В садике пахло как всегда: то ли кашей, то ли капустой. Этот въедливый запах почему-то напоминал о брошенных детях, которых никогда не забирают домой. В раздевалке я механически открыла шкафчик: пакет с грязными вещами, рисунок, квитанция за прошедший месяц.

Воспитательница вышла из группы, улыбнулась мне и заглянула обратно:

— Мишенька, за тобой пришли.

Сын появился в той же зеленой майке с крокодилом, в какой уходил утром, только сейчас на ней было большое красное пятно. Я вздрогнула, но быстро взяла себя в руки

— Борщ был на обед? А передники вам больше не дают? – спросила я, доставая из шкафчика теплую одежду.

— Борщ, — тихо ответил сын.

По дороге домой я постоянно перехватывала маленькую ладошку покрепче, потому что она то и дело выскальзывала у меня из рук. Когда мы подошли к подъезду, Миша вдруг остановился и серьезно спросил:

— А когда придет мама?

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1