Глава 2: Часть первая: Весна в Орешниковой Долине. Глава 1. Город в тумане
Часть первая: Весна в Орешниковой Долине. Глава 1. Город в тумане
56
2
Пальцы сами сжались в кулак.
Сколько Иэн себя помнил, он закрывал от Рэба голову руками, но не в этот раз. Получив в глаз, пьяница удивлённо заморгал, словно его тяпнула собственная собака, а потом потянулся за кочергой.
Иэн не стал дожидаться продолжения. Грохнула дверь, кочерга лязгнула о косяк там, где только что была его голова, — и Иэн бросился в седой туман, как бросаются в воду: без оглядки. Сотни раз он представлял, как сбежит навсегда из родной деревни, — и ни разу не думал, что сбежит вот так: босиком, с пустыми руками.
Под ногами захрустела мокрая галька. Волна лизнула щиколотки ледяной пеной и с шипением отползла назад. Тропа на скалы шла под маяком, чёрным и слепым. Пахло солью и гнилыми водорослями — так пахло всё в Скарре.
Потом галька кончилась, и под ноги лёг жесткий вереск. Прибой ещё долго ворчал за спиной, а потом стих, будто кто-то прикрыл дверь. Туман проглотил и звёзды, и тропу, и его собственные руки. Иэн проваливался в торфяную жижу, с чмоканьем выдёргивал ноги и шёл дальше. На развилках ноги сами выбирали дорогу, как выбирали всегда.
«Эй, Компас! — гаркал Рэб, сгребая со стола медяки, что совали ему заплаканные рыбачки. — Лодка Маккея не вернулась. Поворачивайся живее!» Иэн садился на нос чужой лодки и показывал, куда грести, пока пропавшая лодка не выплывала из белой мглы. После Рэб по три дня лежал пьяный и Иэна не трогал. В этот раз денег, видно, оказалось слишком мало. Или эля — слишком много.
Под утро, а может, ещё ночью — Иэн давно перестал понимать, сколько прошло времени, — вереск сменился мокрой травой. Пальцы ног перестали болеть и почти не ощущали холода, отчего было ещё противнее. Где-то в тумане тоненько блеяли ягнята.
Вдалеке затеплился огонёк — тёплый, золотистый, как свеча в окне. Человек с фонарём шагал не оборачиваясь, опираясь на длинный пастуший посох. Иэн, сам не зная почему, двинулся следом.
Из тумана выступила старая каменная арка. Огонёк впереди мигнул — и пропал. Иэн остановился. Дрожь колотила его от вихрастой макушки до босых пальцев. Он разжал онемевшую руку, потёр ушибленные костяшки — они распухли и ныли. Всю дорогу он сжимал в ладони медный ключ на шнурке. Без этого ключа Иэн себя не помнил. Даже когда он промерзал насквозь, медь оставалась тёплой.
За воротами спал чужой город. В Скарре, где он вырос, было две улицы, и обе упирались в море. А здесь крыши уходили в туман ряд за рядом, дальше, чем хватало глаз. Фонари на углах догорали: один мигнул и погас, за ним другой — и туман вокруг тех, что ещё горели, светился, как молоко в кружке. Где-то рядом плескалась река.
Иэн шёл мимо домов, пока его не остановил запах. Хлеб — горячий, только что из печи, с поджаристой коркой. От запаха свело живот: последний раз он ел позавчера. Пахло из-за низкой ограды — от длинного каменного дома у реки, где в тумане медленно, с натугой ворочалось мельничное колесо. Иэн опустился на крыльцо и решил дождаться рассвета: может, хозяевам понадобится что-нибудь найти — он найдёт, а за это попросит хлеба. Дверь была тёплой, за ней дышала печь. Иэн прижался к ней щекой, и не заметил, как уснул.
Его не разбудили ни рассвет, ни петухи, ни мерный скрип телеги молочника, ни гуси — те прошествовали мимо крыльца, возмущённо гогоча на чужака. Впервые за много ночей он спал по-настоящему. Во сне шумело море: плескалось, набегало на скалы, разбивалось на тысячи искрящихся брызг. Брызги повисали в воздухе маленькими колокольчиками и звенели, звенели всё громче, пока не зазвенели совсем как девичий смех…
— Эй! — Кто-то легонько ткнул его в бок. — Ты кто?
Иэн разлепил глаза и увидел босые ноги. Маленькие, крепкие, красные от холода, они стояли прямо в сверкающем инее, который плавился под солнцем. Выше торчали ободранные коленки, испачканный подол и глиняная миска, прижатая к животу. Ещё выше — две тугие рыжие косы, торчавшие в стороны, как морковки, нос, густо обсыпанный веснушками, и синие глаза, щурившиеся от утреннего солнца, бившего прямо в них. Девчонка склонила голову набок и разглядывала его так, будто нашла на крыльце что-то занятное и ещё не решила, оставить ли находку себе.
Иэн вскочил так поспешно, что стукнулся затылком о дверь. Уши запылали. Гусак вытянул шею и зашипел, но девчонка, не глядя, отпихнула его пяткой: «Кыш, Генерал! Свои».
— Меня зовут Иэн. — Эту фразу он повторял про себя, засыпая на крыльце, и всё равно она прозвучала чужим голосом. — Я ищу работу. Можно поговорить с твоими родителями?
— А что ты умеешь? — Девчонка оглядела его с головы до ног: дырявую рубаху, линялые штаны, босые ноги в засохшей грязи. На распухших костяшках её взгляд задержался. — Ты путешественник?
— Вроде того, — буркнул Иэн и спрятал руку за спину. Он, может, и одет не как лорд, но никому не позволит себя разглядывать.
— Тогда сначала тебя надо накормить. — И девчонка потянула его за рукав к двери.
На пороге она замешкалась и подняла глаза. Все окна мельничного дома горели на солнце, и только одно, наверху, было задёрнуто занавеской. Из-за неё тянулся тонкий, хриплый детский плач. Миска в руках девчонки накренилась, по ступеньке зашуршало зерно. Генерал тут же сунулся клевать. Она закусила губу и стояла так, пока плач не стих. Потом выпрямилась, отряхнула фартук и церемонно, будто на балу, присела:
— Очень приятно познакомиться! Меня зовут Юфимия. Добро пожаловать к нам в дом!
Рядом с торчащими морковками кос это прозвучало так нелепо, что Иэн не удержался и фыркнул. Девчонка обиженно на него покосилась, но губы у неё дрогнули, и через миг она прыснула сама.
— Ю-фи-ми-я, — отчеканила она по слогам.
— Эффи! — донёсся женский голос из-за занавески. — Если ты тотчас же не окажешься за столом, я приму меры!
Девчонка вспыхнула до корней волос и встревоженно покосилась на Иэна.
— Ю-фи-ми-я, — на всякий случай повторила она и потянула на себя дверь. Из дома пахнуло горячим хлебом, жареным салом и молоком. — Мама! — крикнула она в глубину дома. — Мама, я нашла нам гостя!
На лестнице послышались шаги, и на пороге показалась невысокая женщина. Первым Иэн увидел фартук — весь в муке, будто она всю ночь простояла у квашни, — и руки, белые до локтей. Потом лицо: мягкое, усталое, но даже сейчас, пока она не улыбалась, морщинки в уголках губ и глаз выдавали в ней хохотушку. Из скромной причёски выбивались тёмно-пшеничные кудри. Статью Эффи пошла в неё, а глаза у женщины были карие, ласковые. Она быстро оглядела Иэна и приветливо улыбнулась:
— Как тебя зовут, мальчик?
— Иэн. Я ищу работу…
— Сначала поешь. — Она обернулась через плечо: — Джок! Неси ещё стул!
Иэн переступил порог боком, будто его в любую минуту могли выставить обратно. Узкий коридор вёл на светлую кухню. Пол подрагивал в такт мельничному колесу, на окне колыхалась от ветра белая кружевная занавеска, а посередине стоял большой круглый стол. Иэн начал было считать тарелки — и сбился.
В дверях появился мужчина со стулом в руках: широкоплечий, седой, в мучной пыли до самых бровей. В бороде у него ещё проглядывала рыжина, а глаза были густо-синие и весёлые, как у Эффи.
— Здравствуй! — Джок поставил стул к столу.
Сверху донёсся кашель — сиплый, лающий. Хозяйка, вошедшая в кухню следом за Иэном, ничего не сказала: развернулась и быстро пошла к лестнице. Джок проводил её глазами.
— Иди, Марта, я сам, — сказал он ей вслед. По его лицу пробежала тень. — Наша младшая вторую неделю болеет… — Но он тут же встряхнулся. — Да что это я! Садись скорее за стол.
В кухню вернулась Марта, за ней — Эффи с мокрыми руками. Марта потёрла глаза тыльной стороной ладони, и на виске у неё осталась белая полоса муки.
— Все за стол! — хлопнула она в ладоши. — Эффи, положи Иэну омлета побольше. Сколько тебе лет? Лет тринадцать, да?
— Почти пятнадцать. — Иэн уткнулся в тарелку.
— Тем более, — уверенно сказал Джок. — В твоём возрасте я мог съесть целого барана.
Иэн отрезал ломоть, потом ещё один. Каравай на доске не становился меньше, но Иэн был слишком голоден, чтобы этому удивляться.
Омлет был жёлтый, как солнце, и такой горячий, что обжигал нёбо. Иэн ел быстро, низко склонившись над тарелкой и прикрыв её локтем, — так ели в Скарре, где зазевавшийся оставался голодным. Только когда тарелка опустела, он заметил, что за столом стало тихо — так тихо, что слышно, как за стеной поскрипывает колесо. Марта смотрела на его локоть. Потом молча положила ему ещё.

Дверь хлопнула, и в кухню ввалились мельничата: мальчишка лет двенадцати — белый от муки, как привидение, — а за ним двое малышей, похожих, как две горошины.
— Мам, Генерал опять щиплется! — начал старший и осёкся, уставившись на Иэна. — А это кто?
— Это гость, Дэви, — сказала Марта. — Веди себя прилично. Иди вымой руки.
Дэви покосился на свои ладони, потом на разбитые костяшки Иэна — и глаза у него стали круглыми от восхищения.
Наверху снова заплакал ребёнок — тонко, на одной ноте, и сквозь плач Иэн разобрал слово:
— Ко-де-ля…
Марта поставила сковороду так резко, что звякнули тарелки. По лестнице она поднималась тяжело, держась за перила.
— Корделия — это кукла, — шёпотом объяснила Эффи. — Я сама её так назвала. Кирсти без неё не засыпает, а вчера она пропала. Ума не приложу, куда она могла её засунуть. Мы весь дом перерыли...
Иэн отложил ложку. Голоса за столом вдруг отодвинулись и стали глухими, будто он нырнул под воду. Остался только плач наверху — и что-то ещё, что тянуло его, как течение тянет лодку. Он встал и быстро вышел, не спросив разрешения. Эффи бросилась следом.
Иэн пересёк двор, обошёл зашипевшего Генерала и толкнул тяжёлую дверь мельницы. Здесь всё гудело: где-то наверху ворочались жернова, пол дрожал под босыми ногами, а в солнечном луче из окошка висела золотая мучная пыль. Он шёл между мешками прямо, не глядя по сторонам, будто держался за натянутую верёвку, — и сунул руку в щель у стены.
Кукла была там — тряпичная, вся в муке. Единственный глаз-пуговица блеснул в луче, будто подмигнул.
— Как ты… — Эффи смотрела то на куклу, то на него. — Мы же тут искали! Папа все мешки переворошил!
— Закатилась, — пожал плечами Иэн.
Объяснить, как он узнал, Иэн не мог. Да в Скарре никто и не спрашивал. Там спрашивали только, сколько это будет стоить.
Эффи выхватила у него куклу и опрометью бросилась к дому. Плач наверху оборвался, едва она взлетела по лестнице. Джок стоял у окна. Когда Иэн вошёл, он отвернулся к стеклу и долго молчал, будто там, на улице, было что-то важное. Потом снял с гвоздя чистое полотенце и кинул ему через кухню.
— Ты весь в муке.
И, не дожидаясь, подтолкнул ногой табурет к столу.
— Ну вот что, — сказал он наконец. — Работа на мельнице есть всегда. Мешки таскать, гусей гонять, Дэви учить уму-разуму. Платить много не смогу. Кормёжка и угол.
— Не в комнате, — быстро сказал Иэн. — Можно на чердаке?
Марта, спустившаяся с лестницы, открыла было рот, но Джок едва заметно качнул головой.
— На чердаке так на чердаке. Там сухо и тепло. Мыши у нас смирные.
***
После завтрака Эффи объявила, что Иэну надо показать город, «а то он заблудится». Он не стал объяснять девчонке, что не заблудится нигде и никогда.
При свете дня город оказался совсем другим. Быстрая и прозрачная река пересекала его, а по берегам стоял орешник, и пушистые жёлтые серёжки качались над водой, осыпая её золотой пыльцой.
На первом же мостике Эффи остановилась, раскинула руки, будто всё это было её, и объявила:
— Добро пожаловать в Орешниковую Долину!
Дальше на каждом мосту она останавливалась и рассказывала.
— Это Зеркало Снов. — Она махнула рукой на мельничную запруду. — Если посмотреть в неё на рассвете, увидишь свою судьбу. Я смотрела.
— И что увидела? — спросил Иэн.
Эффи вздохнула.
— Видела Генерала.
Они переглянулись и рассмеялись.
Они долго бродили по улицам, и Эффи взахлёб рассказывала про жизнь в Орешниковой Долине. Солнце уже клонилось к холмам, и дома из того же медового камня, что и ворота, светились, будто внутри у каждого горела печь. Тени тянулись через мостовую — длинные, синие.
— А это Дуб Совета. Тут решают всё самое важное. А вон там, — она понизила голос и кивнула на холм, где над крышами поднималась колокольня, — аббатство. Там живёт наш доктор.
Она сказала это так, будто говорила о драконе.
— Мрачный Рыцарь Аптеки, — добавила она торжественным шёпотом. — Его все боятся. Он никогда не улыбается. Говорят, у него вместо сердца кусок льда.
Иэн поднял глаза на холм, и в ту же секунду над ним ударил колокол — низко, гулко, так что звук прокатился по воде и отозвался у него где-то в груди.
— Старая Грейс, — сказала Эффи с такой гордостью, будто сама её отливала. — Звонит к вечерне. Ну пошли, пошли, лавка скоро закроется!
Лавка Финчей стояла на рыночной площади. Над дверью покачивалась вывеска с золотыми буквами. В окне громоздились книги — больше, чем он видел за всю жизнь. Колокольчик звякнул, и на них пахнуло новой бумагой и краской.

За прилавком, склонив голову над раскрытой книгой, сидела высокая девушка с белыми волосами. Шаги заставили её поднять глаза — тёмно-серые, ясные и невозмутимые. Она не улыбнулась, легонько кивнула им и продолжила читать. Иэн невольно одёрнул рубаху и выпрямился.
— Это Элейн, моя кузина, — шепнула Эффи. — Она знает всё на свете. А это…
С приставной лестницы у полок с грохотом посыпались книги — и следом спрыгнул долговязый парень в кепке, съехавшей на одно ухо. Светло-рыжие волосы вспыхнули в солнечном луче, нос и щёки густо усыпаны конопушками.
— …а это её брат Робин, — закончила Эффи. — Он знает всё остальное.
— Новенький? — Робин уже стоял возле Иэна, подбирая с пола упавший том. Не дожидаясь ответа, он сунул руку Иэну за ухо и вытащил медяк. — Твой, кажется.
— Не мой, — сказал Иэн и отвёл его руку.
Робин посмотрел на него с уважением, присвистнул и спрятал монету в карман.
— А ну-ка, глянь лучше! — Робин распахнул лежавший рядом альманах и сунул его Иэну под нос. — Тут про морского змея, который проглотил целый бриг. Враньё, конечно, но какое!
Иэн уставился в страницу. Буквы стояли плотными рядами, как солдаты, и ни одна не желала с ним разговаривать. Он перевернул лист, потом ещё один, медленно ведя глазами слева направо, как делали те, кто умел читать. Задержался на заголовке, нахмурился, будто разбирал особенно трудное слово.
— Ну? — Робин заглянул ему через плечо. — Представляешь, целый бриг! С мачтами и всем прочим!
— Ага, — отозвался Иэн, не поднимая глаз. — Целый бриг…
Он перелистнул страницу, словно искал продолжение, и крепче ухватился за край альманаха.
Элейн отложила книгу. Не сказав ни слова, она забрала альманах и положила перед Иэном другой — с крупными рисунками: кораблями, морскими картами, завитками ветров. Потом вернулась к чтению.
Иэн провёл пальцем по контуру корабля. Робин уже показывал что-то на соседней странице, и Иэн поспешно наклонился к рисунку.
Уши у него горели.
Он перевернул страницу — и замер, разглядывая нарисованный маяк. От фонаря на самой его вершине расходились тонкие золотистые лучи, перечёркивая бледное небо. Иэн наклонился ближе и долго водил по ним пальцем. В Скарре маяк всегда стоял тёмным.
Вдруг площадь затихла. Торговка оборвала на полуслове крик про свежую рыбу, мальчишки у колодца разом смолкли. Робин первым оказался у окна и приплюснул нос к стеклу.
Через площадь шёл человек — высокий, очень худой, в чёрном сюртуке, застёгнутом до самого горла. В медовом свете вечернего солнца он чернел как прореха на картинке. Он шагал быстро, не глядя по сторонам, и люди расступались перед ним, как вода перед носом лодки. Женщина у тележки с фруктами поклонилась — он не ответил.
Поравнявшись с окном лавки, человек замедлил шаг и повернул голову. Длинная тень скользнула по стеклу. Иэн поднял глаза и наткнулся на его взгляд — чёрный, как вода в колодце.
Незнакомец отвернулся и пошёл дальше. Иэн ещё смотрел ему вслед, когда из-за угла звякнуло ведро, и площадь наполнилась голосами.
— Ворон, — сказал Робин и пересёк лавку длинными бесшумными шагами, втянув голову в плечи и сцепив руки за спиной. Вышло так похоже, что Эффи прыснула в ладони. — Наш доктор.
Элейн не засмеялась. Она всё ещё смотрела в окно, туда, где за домами скрылся человек в чёрном.

Вечером на чердаке пахло мукой, сеном и мышами. Колесо остановили до утра, и без его гула дом стал непривычно тихим, будто и сам улёгся спать.
Иэн лежал на старом мешке, набитом соломой, и смотрел вверх. Сквозь щели в полу из детской пробивались тонкие полосы света — ложились на балки, на сено, на его руки. Снизу доносились голоса: кто-то негромко переговаривался, скрипели половицы. Иэн затаил дыхание и прислушался
— Ей хуже, Джок, — голос Марты был совсем тихий. — Она еле дышит. Бабка Кэрнс говорит, без лекарства до воскресенья не дотянет.
— Порошок есть только у доктора.
— Так пойди к нему!
— И что я ему скажу? — Скрипнул стул. — Он за склянку возьмёт столько, сколько мельница за месяц не намелет. А в долг… У нас в роду в долг не просят, Марта. Никогда не просили.
— Наша дочь, Джок!
Стало тихо. Из детской доносилось только дыхание Кирсти: тонкое, со свистом, будто воздух протискивался сквозь соломинку. Потом скрипнула дверь, шаги Джока стихли на лестнице. Иэн лежал неподвижно. Внизу послышались тихие всхлипы. Марта плакала, стараясь не разбудить детей. Потом стих и плач.
Внизу прикрутили лампу. Полосы света на балках потускнели и почти погасли. В полутьме остался только свист за полом. Вдох. Ещё вдох.
Иэн сжал кулак. Разбитые костяшки снова заныли. Он вспомнил куклу с одним глазом. Омлет, который ему положили дважды. Хлеб, за который с него не взяли денег.
Под окном чердака кто-то свистнул — протяжно, тоскливо, как кроншнеп над вересковой пустошью. Иэн выглянул. Над крышами висела низкая жёлтая луна. Внизу, в её свете, стоял Робин, а рядом — босая Эффи в отцовской куртке, накинутой поверх ночной рубашки. Слишком длинные рукава болтались чуть не до колен.
— Эффи всё слышала, — вполголоса сказал Робин. — Она всегда всё слышит.
— Я не подслушивала! — возмутилась Эффи. — Просто у нас тонкий пол.
— Ты в лавку влетела, как на пожар! — возмутился Робин. — Чуть деда не разбудила. Ну ладно. План номер сорок семь, — он поднял палец. — Порошок в синей склянке, на верхней полке. Я видел, когда туда книги относил. Замок у аптеки — тьфу, гвоздём открывается. Я открою, а внутрь пойдёшь ты. Эффи сказала, ты находишь вещи на раз.
— Это будет операция «Полуночная роза», — торжественно объявила Эффи.
— Почему роза? — не понял Робин.
— Потому что красиво! Иэн, ты с нами?
Вниз он спускался, наступая на края ступенек, чтобы те не скрипели. Дверь детской была приоткрыта. Лампа едва теплилась. В её свете Иэн увидел Марту: она спала сидя, уронив голову на одеяло. Кирсти лежала на высоких подушках, тяжело и редко дышала. В кулачке у неё была зажата тряпичная кукла с одним глазом-пуговицей.
Иэн постоял на пороге, прислушиваясь. Когда Кирсти снова вдохнула, он пошёл дальше. Робин и Эффи ждали у крыльца.
Аббатство спало. Чёрная колокольня упиралась в небо, над крышей лазарета висела та же низкая жёлтая луна, и только где-то за стеной сонно гудели ульи. Трава у стены побелела от инея, изо рта шёл пар. Эффи поджимала то одну босую ногу, то другую, и была похожа на цаплю.
Робин присел у двери аптеки. Что-то царапнуло, потом звякнуло — в тишине так громко, что Иэн вздрогнул, — и замок сдался.
— Минута, — одними губами сказал Робин. — Не больше.
Дверь приоткрылась, впустив полосу холодного воздуха, и Иэн шагнул прямо в лунный луч.
Темнота в аптеке была густая, как кисель. Воздух пах полынью и мятой, горьким и чистым. Луч падал из высокого окна, и в нём тускло поблёскивали склянки — множество склянок, до самого потолка. Иэну казалось, что с полок на него смотрят сотни глаз.
На каждой склянке белела бумажка с надписью. Буквы — чёрные паучьи лапки. А синяя склянка в темноте была такой же чёрной, как все остальные.
Сердце заколотилось где-то в горле. Минута. Не больше.
Иэн закрыл глаза. Так он делал в лодке, когда туман вставал стеной и гребцы начинали шептать молитвы. Перестать думать. Перестать бояться. Просто слушать, куда тянет невидимая нить.
Тянуло не к полкам. Влево — туда, куда не доставал луч. Иэн шагнул из света в темноту. Ещё шаг. Протянул руку вперёд. Пальцы наткнулись на шерстяную ткань, грубую, выстывшую за ночь.
Чужая рука, холодная, как речная вода, сомкнулась на его запястье. Из темноты, совсем рядом, тихий, почти скучающий голос произнес:
— Порошок на третьей полке, мистер вор.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!