Глава 3: Глава 2. Ключ

Глава 2. Ключ

56

2

Aот AvonriMane
Поделиться

Корван погрузил руки в противную тёплую воду и методично оттирал палец за пальцем.

— Вторую неделю, — сказала бабка Кэрнс. — Плёнка в горле у мельниковой младшей. Я ей и шалфей, и мёд с луком, а ей всё хуже. А говорила Марте! Но Джок к вам не пойдёт, доктор. Эти Мойры и их гордость…

Вода капала на край медного таза. Тук. Тук.

Корван вытерся и аккуратно сложил полотенце. Оно пахло торфяным дымом и луком, как и всё в этом доме. Только тогда он ответил:

— Ни гордость, ни шалфей, миссис Кэрнс, ещё никого не вылечила.

Бабка поджала губы — то ли обиделась за Джока, то ли за свой шалфей.

Вторая неделя. Значит, плёнка уже спускается к гортани. День, от силы два — и она перекроет дыхание. Сыворотку из Липоустья ждать ещё три дня. У девочки не было и одного.

Долина лежала внизу в закатном золоте: крыши, река, колокольня аббатства на холме. Корван спускался с пустоши, не глядя по сторонам. Солнце садилось у него за спиной, и впереди по склону бежала его тень — длинная, чёрная, вдвое длиннее его самого.

Старая Грейс ударила к вечерне, но он не прибавил шагу. Колокол гудел над крышами, над рекой, над медовыми стенами, и весь город будто становился под этот звук немного прямее. Корван шёл сквозь него, как сквозь дождь.

Толстая торговка замолчала на полуслове, мальчишки у колодца притихли. Какая-то женщина поклонилась; Корван не ответил. Он не смотрел по сторонам — он и так знал, кто где стоит и что о нём думает.

Только у лавки Финчей он повернул голову.

Его тень легла на витрину. С той стороны к стеклу прилип конопатый нос Финча-младшего — этот через минуту начнёт его передразнивать. Чуть поодаль, у прилавка, — Элейн Финч с книгой. Она, как всегда, не отвела глаз, единственная во всём городе. Корван так и не решил, раздражает его это или нет.

Рядом с ними стоял мальчишка, которого Корван раньше не видел: тощий, лохматый, в рубахе, которую давно пора было сжечь. Мальчишка поднял голову — и тоже не отвёл взгляда. Под рёбрами шевельнулся холод — тот, что жил там четырнадцать лет. Корван отвернулся и пошёл дальше.

Камин в его кабинете при лазарете стоял нетопленым. В палате камин горел. Он не видел в этом никакого противоречия. Здесь пахло уксусом и горчицей, по белёным стенам дрожали отсветы огня, с дальней койки доносился кашель. Корван поднёс зонд к свету. У самого кончика темнел бурый ободок.

— Кто кипятил? — спросил он, не поворачиваясь.

— Я, доктор, — отозвался брат Тоби.

— Плохо. Ещё раз. И перепишите ярлык на белладонне. Ваш почерк убьёт кого-нибудь раньше, чем она.

Брат Тоби залился краской до кончиков оттопыренных ушей и унёс зонд. Брат Мэтью, который тридцать лет заведовал лазаретом и сорок — спорил с докторами, только вздохнул. При Корване он вздыхал так часто, что братья прозвали его Мехами.

Старый Хэмиш с дальних выпасов, кашляя, уверял, что у него «просто прихватило». Корван посмотрел на него. Треск огня заглох, кашель отодвинулся, будто за стену, и грудь старика стала похожа на запотевшее стекло. В самом низу правого лёгкого лежала тень — тяжёлая, тёмная, — там, где Хэмиш ещё ничего не чувствовал.

— Горчичники, — сказал он брату Мэтью. — И не выпускать его до понедельника, даже если будет плакать.

— Я не буду плакать, — оскорбился Хэмиш.

— Будете, — пообещал Корван.

Перо скрипнуло по странице книги, которую он вёл для аббатства: напротив имени Хэмиша появилась сумма и маленькая галочка. Заплачено. Платил он сам.

Брат Мэтью, стоявший у него за плечом, посмотрел на галочку и в кои-то веки не вздохнул. Больше об этом не знал никто. А брат Мэтью умел молчать.

К концу вечерни Корван, по обыкновению, стоял в церкви у самой двери, за последней скамьёй, там, где тянуло холодом с улицы. Пение затихало. Свет из глубины церкви доходил до носков его сапог и дальше не шёл.

Когда служба кончилась, к дверям пошёл отец Эмброуз — медленно, нащупывая посохом плиты. Стук гулко разносился под сводами. Поравнявшись с последней скамьёй, старик остановился, подняв на него невидящие глаза.

— Ты пойдёшь на мельницу, Ансельм?

— На рассвете.

— Джок тебя не пустит.

— Пустит.

Старик нашёл его руку и подержал в своей — сухой и тёплой.

— Ты опять ледяной. Разожги себе огонь хоть раз.

— Камин — для больных, — сказал Корван, высвободил руку и шагнул за порог, в темноту.

В аптеке он не стал зажигать лампу. Инструменты уложил ещё засветло: нож, крючки, серебряную трубку толщиной с гусиное перо, тесьму, чистое полотно. Всё прокипятил сам, дважды: брату Тоби можно было доверить многое, но не это. Теперь сумка ждала у двери. Он сидел в темноте, в плаще, и тоже ждал — рассвета. Печка в углу так и осталась нетопленой.

Операцию на горле не делают при свечах. Особенно если оперировать придётся в чужой спальне, если ребёнку четыре года, если отец будет стоять над душой и считать, во сколько ему это обойдётся.

Луна показалась в высоком окне — низкая, жёлтая, убывающая. В её свете стало видно, как изо рта поднимается пар. Склянки на полках заблестели, как глаза. Корван смотрел на них и ни о чём не думал. Это он умел лучше всего.

Около полуночи у двери царапнуло. Потом звякнуло. Гнутый гвоздь, определил Корван, не шелохнувшись. Финч-младший так и не научился делать это тихо.

Дверь приоткрылась, впустив полосу стылого воздуха, и в лунный луч шагнул не Финч. Этот был меньше, тоньше и босиком. Мальчишка из окна лавки.

Обычно воры кидались к полкам, к денежному ящику, к маковой настойке. Мальчишка не двинулся. Он постоял в луче с закрытыми глазами, прислушиваясь к чему-то, чего Корван не слышал. Видеть Корвана он не мог: тот сидел за чертой лунного света, в самой густой темноте. А потом мальчишка пошёл. Не к полкам.

К нему.

Шаг, другой. Рука мальчишки протянулась в темноту и наткнулась на его рукав. Корван перехватил запястье — тонкое, как птичья кость, и ледяное.

— Порошок на третьей полке, мистер вор.

Мальчишка дёрнулся всем телом, но Корван держал крепко. Свободной рукой он нашарил спички и чиркнул. Вспышка резанула по глазам, потом занялся фитиль, и жёлтый свет медленно растёкся по аптеке.

Вор выглядел ещё жалче, чем днём. Свет открывал его по частям: босые, посиневшие от холода ступни; сбитые в кровь костяшки правой руки — ссадины были свежие, день-два, не больше; упрямо сжатый рот. И последним — медный ключ. Он выскользнул из-за ворота рваной рубахи на просмолённом шнурке, качнулся и тускло блеснул.

Корван знал этот ключ. Знал бородку, вырезанную трилистником. Знал вмятину на стержне: в тот день ключ упал на камни галереи, и они вдвоём ползали на коленях, выуживая его из щели, а Эльспет смеялась так, что чуть не уронила его снова.

Холод под рёбрами повернулся, как нож. Перехватило дыхание. Корван сжал запястье сильнее. Мальчишка зашипел от боли. Корван разжал руку.

— Имя, — сказал он.

— Иэн.

— Иэн, а дальше?

— Просто Иэн.

Мальчишка вздёрнул подбородок. Корван посмотрел на него внимательнее. Треск фитиля заглох, и всё вокруг помутнело, как стекло в морозное утро. Тени болезни на мальчишке не было. Только голод, холод и другие тени — старые, жёлто-лиловые, под рубахой на спине. Корван знал, откуда они берутся: когда-то у него самого спина была такой же.

Снаружи, у стены лазарета, обнаружились Финч-младший с гвоздём и рыжая Мойр — босиком на инее, в отцовской куртке поверх ночной рубашки. Она стояла на одной ноге, поджав другую. Изо рта у обоих шёл пар.

Запястья мальчишки Корван не выпустил.

— Мистер Финч. — Он протянул свободную руку, и Робин, помедлив, вложил в неё гвоздь. — Мисс Мойр. Если завтра у вас заболит горло, я буду очень недоволен. Домой. Оба. И вымойте руки с мылом.

Никто не двинулся.

— Это я придумала! — Эффи шагнула вперёд и тут же поджала другую ногу. — Он ни при чём.

— А замок открыл я, — сказал Робин. Голос у него дал петуха, но с места он не сдвинулся.

— Трогательно, — сказал Корван. — Домой.

— А он? — Эффи смотрела на Иэна так, будто его сейчас повесят.

— Он задолжал аптеке.

— Тогда и мы…

— Идите, — сказал Иэн.

Запястье под пальцами Корвана перестало дрожать.

Эффи осеклась. Посмотрела на Иэна, на Корвана, снова на Иэна. Робин потянул её за рукав, и они пошли через двор, то и дело оглядываясь. По белой траве за ними протянулись две цепочки тёмных следов.

Корван дождался, пока шаги стихнут за оградой, завёл мальчишку обратно в аптеку, запер дверь и впервые за вечер зажёг лампу.

Мальчишка стоял так, как стоят собаки, которых часто бьют: прямо, напряжённо, готовый в любую секунду увернуться. Корван опустил глаза. Ступни у мальчишки были почти белыми.

Корван бросил ему свой плащ, присел у холодной печки и открыл заслонку. Растопка затрещала, огонь занялся, и в склянках на полках зажглись рыжие огоньки.

— Садись к огню. На рассвете пойдёшь со мной.

— Зачем?

— Затем, что ты прошёл через тёмную комнату и ни обо что не споткнулся. И руки у тебя не дрожат. Пригодишься.

Мальчишка посмотрел на свои руки, словно видел их впервые. К печке он подошёл не сразу: сначала постоял, ожидая подвоха, потом опустился на пол — подальше от Корвана, поближе к двери. Плащ он так и не надел, держал в охапке. Ноги в цыпках и ссадинах он сунул прямо к огню.

— Не так близко, — сказал Корван. — Отогревать надо медленно.

Мальчишка отодвинулся на ладонь. Когда тепло дошло до ступней, он зашипел сквозь зубы, но ног не убрал.

Корван достал из сумки свёрток — хлеб и сыр, которые брат Мэтью каждый вечер совал ему с собой и которые он каждое утро приносил обратно, — и молча протянул мальчишке. Тот глянул исподлобья, будто прикидывал, чем придётся платить. Потом схватил и съел всё в несколько укусов, сгорбившись и прикрывая еду ладонью. Крошки собрал с колен и тоже съел.

Корван отвернулся. Он знал, где так едят.

Потом он погасил лампу, расстелил на прилавке чистое полотно и в темноте, по памяти, выложил на него инструменты.

— Иди сюда.

Из щели в печной дверце на пол падала узкая красная полоса; до прилавка она не доставала. Иэн подошёл и встал рядом — Корван слышал его дыхание, частое, как у зверька.

— Дай руку. — Пальцы у мальчишки были холоднее его собственных. Корван положил их на первый инструмент. — Нож. Бери за рукоять. Вот так. — На второй. — Крючок. Им держат края. — На третий. — Трубка. Её подашь последней. И подашь сразу, как скажу. Сразу. Ронять нельзя.

— Понятно.

Корван смешал инструменты на полотне — металл тихо звякнул о металл.

— Крючок.

Темнота помедлила. Потом полотно едва слышно шуршнуло — ничего не звякнуло, — и в ладонь Корвану лёг холодный металл. Крючок.

— Трубку.

Трубка.

Он смешал снова.

— Нож. Крючок. Трубку. Нож.

Больше мальчишка ни разу не ошибся и ни разу не замешкался. Корван зажёг бы лампу, чтобы посмотреть ему в лицо, — но масло пригодится на рассвете.

— Она умрёт? — спросил Иэн.

— Это зависит не от тебя. От тебя зависят инструменты.

Иэн помолчал.

— Я не уроню.

Корван не ответил. Он подбросил в печь полено, и красная полоса на полу дотянулась до прилавка.

Мальчишка задремал — сидя у печки, уткнувшись лбом в колени, как спят те, кому не впервой ночевать где придётся. Ключ выскользнул из-под рубахи и повис на шнурке, медленно поворачиваясь в дрожжащем свете огня.

Корван смотрел на ключ, пока не прогорело полено. Потом встал и подкинул в печку ещё одно: обмороженному полагалось тепло. Сел.

Тепло доходило и до него. Корван подумал, что надо бы отодвинуть стул, — и не отодвинул. Было лень. Он не помнил, когда ему в последний раз было лень.

Чтобы разбудить мальчишку, хватило одного слова:

— Пора.

Иэн вскочил, едва проснувшись, и первым делом схватил со стола докторскую сумку — будто боялся, что его передумают брать с собой.

У порога стояли огромные калоши брата Мэтью.

— Обуйся.

— Но они чужие.

— Ночью ты пришёл сюда за чужим без спросу. Это хотя бы с разрешения.

У мальчишки загорелись уши, и он обулся.

Орешниковая Долина просыпалась нехотя, в серой предрассветной мгле. Над пекарней уже курился дымок, по мостовой громыхала тележка молочника, где-то стукнули ставни. Корван шёл, не глядя по сторонам, и всё равно видел каждый дом — изнутри. Вот бондарь: подагра, третий год, и третий год не бросает эль. Вот окно шорника: сердце, двенадцать капель на ночь. Вот дом, где прошлой зимой он принимал ребёнка, выходившего ножками вперёд; мать с тех пор переходит на другую сторону улицы, когда его видит. Зато жива. Он мог бы пройти этот город с закрытыми глазами — по кашлям за ставнями.

Молочник придержал лошадь.

— Доброго утра, доктор.

— Посмотрим, — сказал Корван.

За спиной шлёпали калоши. Мальчишка не отставал, хотя поминутно терял то одну, то другую.

Терновник в изгородях у реки стоял белый — не разберёшь, где цвет, а где иней. Над водой лежал туман, такой плотный, что мост уходил в него, как в стену. С холмов доносилось блеяние: шёл окот, и пастухам этой ночью тоже было не до сна.

Гуси у мельницы встретили их таким гоготом, будто доктор пришёл их резать. Джок Мойр открыл дверь сам — в муке до бровей, с посеревшим за ночь лицом — и загородил проход плечом.

— Мы вас не звали, доктор.

— Знаю. Поэтому я пришёл сам. — Корван не сдвинулся с места. — Отойдите, мистер Мойр. Упиваться своей гордостью будете потом.

Джок перевёл взгляд на мальчишку с докторской сумкой, потом на жену. Та стояла у него за спиной и прижимала ко рту фартук. Джок отступил.

На нижней ступеньке сидела Эффи — всё в той же отцовской куртке, обхватив колени. Увидев Корвана, она вскочила и замерла, разглядев за ним мальчишку с сумкой.

— Башмаки, мисс Мойр, — бросил Корван, проходя мимо.

Эффи не шелохнулась. Только когда Иэн поравнялся с ней, она быстро сжала свободную руку мальчика — и тут же отпустила.

Наверху пахло уксусом и болезнью. Окно детской было задёрнуто. Корван отдёрнул занавеску, и в комнату хлынул рассвет. Света хватало.

Девочка лежала на высоких подушках и дышала — если это было дыхание: с каждым вдохом под горлом проваливалась ямка, а губы были синими. Корван посмотрел — и увидел тень: серую, плотную, как мокрая шерсть. Она забила горло и ползла ниже.

— Детей — вон из дома, к Финчам, — сказал он, не оборачиваясь. — Всех. Миссис Мойр, кипяток и чистые простыни. Мистер Мойр, будете держать ей ноги. Мальчик — сюда. Будешь подавать, что скажу, и держать лампу.

— Я тоже помогу! — Эффи стояла в дверях.

— Вы уйдёте, — сказал Корван. — Сейчас же.

Марта принесла кипяток и простыни, потом встала у окна лицом к стеклу, чтобы не видеть. На фоне розовеющего неба она казалась вырезанной из чёрной бумаги; губы её шевелились.

Корван подложил девочке под плечи свёрнутое полотенце и запрокинул ей голову. Шея открылась — тонкая, с бьющейся жилкой. Джок взял дочь за ноги. Руки у него были огромные, в муке, привыкшие к мешкам с зерном, — и держали так осторожно, будто боялись раздавить.

— Лампу ниже, — сказал Корван. — Левее. Ещё.

Иэн шагнул ближе. Пальцы девочки шарили по одеялу, что-то искали. Иэн, не опуская лампы, свободной рукой нащупал на подушке тряпичную куклу и вложил ей в ладонь. Корван взял нож.

Всё остальное заняло меньше времени, чем молитва, которую Марта шептала у окна. Самой операции Корван потом не помнил: руки делали своё, как делали уже не раз. Помнил только две вещи. Как единственный раз качнулся свет — когда из-под ножа выступила кровь, — и как он сказал, не поднимая головы:

— Свет.

Лампа замерла и больше не двигалась.

И свист — короткий, резкий, — когда воздух наконец нашёл дорогу. Девочка закашлялась, и губы её стали медленно розоветь.

— Трубку.

Корван протянул руку назад, и трубка легла ему в ладонь раньше, чем он договорил. Серебро встало на место, тесьма обвила тонкую шею.

Он выпрямился и только тогда посмотрел на мальчишку. Тот был бледным до синевы, на лбу блестел пот — но лампа в его руке больше ни разу не дрогнула.

Кирсти спала. Утренний солнечный свет лежал на одеяле, трубка тихо посвистывала у неё на шее, и это был совсем другой свист — живой. Рядом на подушке лежала тряпичная кукла; её единственный глаз-пуговица блестел на солнце.

Марта поймала его руку и прижалась к ней губами. Корван отнял руку — слишком быстро — и сунул её в карман плаща, будто обжёгся.

— Сколько? — хрипло спросил Джок.

— Нисколько. Вы мне ничего не должны.

— Мойры не…

— Знаю. Мойры в долг не просят. — Корван повернулся к Иэну. — Поэтому долг будет не ваш. Этот молодой человек сегодня ночью взломал аптеку аббатства. За это полагается суд в Кирктауне. Или работа: каждый день с рассвета, в лазарете, в течение месяца.

Он ждал, что мальчишка испугается или начнёт торговаться. Иэн поднял на него глаза — цвета зимнего моря у Ардвена, — и в них было то, чего Корван никак не ожидал увидеть. Облегчение.

— Я отработаю, — сказал Иэн.

Мальчишка не хотел подачек. Хотел платить. Корван слишком хорошо знал, откуда это берётся.

Домой он вернулся, когда над долиной уже вовсю светило солнце. В комнатах было холодно и тихо. Корван не стал разжигать камин. Он сел в кресло, не снимая плаща, и долго смотрел на свои руки.

Солнце лежало на полу косым квадратом и медленно ползло к его сапогам. Когда свет коснулся носка, Корван встал и отодвинул кресло в тень.

Медный ключ с бородкой-трилистником. Вмятина на стержне. Жёлто-лиловые тени у мальчишки на спине. Четырнадцать лет назад Корван своими руками отдал его в первую попавшуюся дверь — и ушёл, ни разу не оглянувшись.

Он закрыл глаза — и снова услышал море.

Сначала был звук: прибой, тяжёлый и шипящий, как после долгого шторма. Потом — серое утро и мокрый песок.

На третий день море вернуло её. Эльспет лежала у самой кромки воды. Волосы спутались с водорослями, одна рука была откинута, будто она отмахнулась во сне. Он стоял на коленях, грел её пальцы дыханием, тряс за плечи, звал — а она становилась всё холоднее. Он кричал и не слышал себя: море было громче.

Потом пришла мысль, единственная ясная за три дня, и от неё стало легче: он умрёт. Сейчас же, здесь же, с ней. Море ждало за спиной, до него было всего несколько шагов. Эльспет не захотела быть с ним при жизни, но там она его не прогонит.

Он поднялся. Волна лизнула щиколотки ледяной пеной и с шипением отползла назад, словно звала за собой.

И тогда сверху, от дома смотрителя, донёсся детский плач. Тонкий, настырный, требовательный — он прорезал прибой и тянул назад, как верёвка, брошенная тонущему.

Корван постоял, глядя на воду. Рёв не умолкал. Он обернулся.

Тропа к дому смотрителя шла под самым маяком. Дверь была распахнута: женщины, качавшие ребёнка, убежали на берег. В колыбели у окна лежал круглощёкий мальчик. Увидев Корвана, он замолчал и уставился на него глазами Эльспет — цвета зимнего моря.

На груди у мальчика, на шнурке, лежал медный ключ от фонарной комнаты — с бородкой-трилистником. Эльспет повесила его сыну, уходя в море.

Корван попятился к двери — и рёв грянул снова.

Её сын. Её и ненавистного Друммонда.

Корван взял его на руки и крепко прижал к себе. Мальчик сразу затих — тёплый, тяжёлый, пахнущий молоком. Ключ качнулся на его груди. Корван поправил шнурок и посмотрел в окно, туда, где на песке лежала Эльспет, — долго, чтобы запомнить. Лицо у него было мокрым, и он не знал отчего: от слёз или от моря.

Потом он вышел из дома под чёрным мёртвым маяком и понёс мальчика по холодной дороге к деревне. Он отдал его первой женщине, открывшей дверь. В тот же день Корван ушёл из Скарра навсегда.

Холод, который вошёл ему в грудь в ту ночь, когда погас маяк, он унёс с собой — маленький и острый, как осколок. Он не таял потом ни у одного огня.

Почему погас маяк, Корван знал лучше, чем кто-либо на свете.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

3 из 4