Глава 1: * * *
* * *
76
2
Воробьи бесновались в зимнем воздухе, путая стаю в клубок, метались, поражённые мёрзлым током в трепетные тельца, и вся эта тучная рябь перекатывалась от дома к дому, грозясь сбить звёзды и сожрать сияющую луну, удивительную луну, так отчётливо напоминающую лик древней, страшной богини, лик манящий, лик манящий.
Лик манящий.
Я не спал, я не спал, я не спал.
Мне не давали покоя высеченные из мрамора лики древних философов и трагиков, созерцающие жизнь с полок простого шкафа, предназначенного для книг, но без книг, только головы, одни головы, они говорят без губ, всматриваются без зрачков и убеждают без голоса, я слышу, я слышу, я слышу.
Мне шепчет луна.
Она просит меня уснуть, она злится, что я наблюдаю, и наблюдает в ответ, ей нет нужды бояться кого бы то ни было, но не каждому она готова открыть свои дела, творимые ночью, луна соблазняет, луна убивает, луна вскрывает, луна вываривает и растворяет. Серебром она освещает эту странную ночь и зимнее небо.
Наконец я засыпаю и вижу сон, всё тот же залитый дворцовым светом сон, огромную залу и богатых людей, мужчин, одетых в успех, и женщин, одетых в счастье, и я чувствую себя потерянным, стены размыты, их нет, вместо стен только свет или цвет. И вижу люстру, мерцающую, изливающую свет, дремотно-золотой, красивый.
Мне душно, мне тошно, мне хочется выйти. Я вижу Сесиль и боюсь её. Она не смотрит, она не видит, или не хочет видеть, и не замечает, и я боюсь, что если выйду на воздух, она увидит только мой уход, но не меня, не меня.
Я просыпаюсь.
В небе хохочут воробьи, плесенью чёрной застывшие в лунном небе, дикие воробьи, позванные из космоса, они съели уже половину звёзд и сидят недвижимо на невидимых проводах, расчерчивающих небо. Я отмеряю время. Месяц я чужой, весь месяц я нигде, приехавший туда, где не был никогда, и всё начавший для себя. Впервые.
Впервые.
Впервые бросил всё и ввинтился в пустоту. Повис. Зачем? Я спрашиваю это у белых голов на полках тонущего шкафа, и жду, чтоб подал голос кто среди моих знакомцев давних, хоть Гомер, Сенека иль Софокл, но вижу ужас – многие лица я не узнаю, но они все здесь, среди других, и также слышат мой вопрос…
Молчание.
Не могут.
Стало тихо под луной.
Часы отсчитывают ход. Щелчки секунд – шаги. Щелчок как взвод курка тревожный, и снова шаг, из пистолета целит циферблат. Луна упала на пол и на стол, превратив их в мрамор.
Заговорил Плутарх:
Когда-то день был свеж, и день был нов, и свет плескался в колыбели, оракулы в стихах звучали, и внимали люди им, внимай и ты в тиши ночной Сивилле, дщери Посейдона и матери Либиссы: Ламия тебя взыскует…
Я засыпаю и вижу сон, всё тот же залитый дворцовым светом сон, огромную залу и богатых людей, мужчин, одетых в смокинги, и женщин в тугих, золотых платьях, и стены размыты, их нет, вместо стен только свет или цвет. И вижу Сесиль и боюсь её, она гадает мужчинам и предсказывает им будущее. Почему? Я не знал такого о ней. Она не смотрит, она не видит, или не хочет видеть и не замечает, и я боюсь, что если выйду на воздух, она увидит только мой уход, но не меня, не меня.
Я в смятении, мне надо выйти, свет слишком яркий, люди слишком чужие, мне хочется пропасть, плечо дёргается к выходу, я решаюсь, но меня тут же останавливает кто-то позади, и из-за спины, из-за моей спины рука…
Я просыпаюсь, в груди кричит испуганный младенец. На небе нет воробьёв, их всех сожгла луна. Мне хочется обнять Сесиль, как это было пару дней назад, но я боюсь идти вперёд, мне страшно слышать стук своих шагов, приближающих меня к чему-то…
К чему?
К чему?
Я так боюсь. К чему?
Мне нужен толкователь сновидений, который выслушал б и взял, и под руку повёл меня дорогой верной, я не могу, я не могу.
И сам идти я не могу среди ужасных, чёрных лабиринтов, как идти, когда не знаешь, что за углом? Разве можно идти? Разве это не страшно? Каждому бы по Вергилию, каждому бы по руке.
И сквозь ад.
И снова в ад.
И снова сон.
И снова та же зала.
И снова я в смятении, мне надо выйти, свет слишком яркий, люди слишком чужие, мне хочется пропасть, плечо дёргается к выходу, я решаюсь, но меня тут же останавливает кто-то позади, и из-за спины, из-за моей спины рука в чёрном рукаве указует на въезжающий в залу гроб. Люди радуются, шампанское пенится в их бокалах, бокалы ставят на отражающие свет подносы, и уносят.
Все по очереди ложатся в гроб.
Кто-то спорит. Кто-то гадает. Но все ошибаются – гроб не подходит никому, он то мал, то велик, то тесен, то низок. Я иду последний. Я иду, а гроб всё меньше, и меньше, и меньше... Я боюсь, что не влезу, и меня поднимут на смех. Я ложусь, вместо потолка золото, и чувствую, как приятно мне в маленьком гробике.
Крышка закрывается.
Я на кровати в своей квартире.
И вот, передо мной ужасное виденье. Женщина без глаз, пустотами зияет лик, и оскал звериный тянет кровью. Всё тело скрыто лунным газом – что-то между тканью или паром. Сияньем серебра окутан силуэт. В руках – младенец спит, боится просыпаться, он усыплён её пророческим дыханьем. Я опускаю взгляд – разъята грудь моя. И обломки рёбер как остовы корабля.
Рот Ламии в крови. С клыков стекает кровь. И пар вокруг краснеет. Я узнаю в её руках себя. И я кричу один в тиши ночной. Кричу, как тот, кто впервые видит мир.
Кричу один.
А за окном восходит утро.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!