Глава 1: Точка
Точка
164
3
Яна тридцать шестой день стоит посреди реки.
Не сама, конечно. Сама Яна лежит на Северном кладбище, под венками, которые засыпало снегом в первую же ночь. Посреди реки стоит её точка.
С девятого класса мы вчетвером друг у друга на карте. Открываешь приложение, и над серым городом висят наши лица в кружочках, у каждого узкий светлый лучик, он показывает, куда человек повернулся. Тимур ворчал, что это слежка, и сам ни разу не выключил.
В ноябре, по первому льду, мы праздновали день рождения Тимура у него на даче, на том берегу. В три часа ночи Яна засобиралась домой и звала меня с собой, а я осталась досыпать у камина, потому что лень было искать ботинки. В 3:12 она написала в чат «иду по льду так короче», и её точка поползла через белую ленту реки. Медленно, с остановками, потому что Яна всю жизнь так ходила, десять шагов и стоп, глянуть в телефон, ещё десять. На середине реки точка остановилась и больше не двигалась.
Яну нашли на девятый день у плотины, в трёх километрах ниже по течению. Телефон не нашли. Он так и лежит там, где она провалилась, и под Яниной аватаркой серым написано «обновлено 36 дней назад». Каждое утро цифра прибавляет единицу. Я проверяю.
Удалить её с карты никто из нас не может. Лёша говорит, это всё равно что закопать её второй раз.
Луч у её точки тоже застыл. Если развести карту пальцами до упора, видно, что он упирается в наш дом на набережной, прямо в моё окно на девятом этаже. Я говорю себе, что это совпадение. Телефон просто лёг на дно как попало.
На тридцать седьмую ночь я просыпаюсь в 3:12. Я теперь всегда просыпаюсь в 3:12, без будильника, с колотящимся сердцем, и первым делом открываю карту, как другие спросонья проверяют, заперта ли дверь.
«Яна · обновлено только что».
Я сажусь на кровати. Точка дёргается. Ползёт. Замирает. Ползёт снова, к нашему берегу, десять шагов и стоп.
Пишу в чат «она двигается». Тимур не спит, у него рейд. Через минуту от него приходит «течение тащит телефон соня ложись», а следом, без паузы, «девочка девочка гроб на колёсиках нашёл твою улицу» и смайлик с черепом. Лёша пишет одно слово, «заткнись», и выходит из сети.
Подо льдом течение не ходит десять шагов и стоп. Это понимаем мы все. К утру точка замирает метрах в двухстах от берега, и Тимур придумывает новую версию. Телефон нашёл какой-то рыбак, сидит теперь у лунки и прикалывается над нами. Вечером в чате появляется «в три на набережной ловим урода». Лёша ставит лайк. За месяц это первый его лайк.
В три ночи мы стоим у гранитной лестницы, которая спускается с набережной прямо на лёд. Мороз щиплет ноздри, гудят фонари. Тимур притащил из отцовского гаража здоровенный фонарь, Лёша курит одну за другой и молчит.
В 3:12 у всех троих разом вздрагивают телефоны.
«Яна · обновлено только что».
До неё двести метров. Тимур шарит фонарём по реке. Лёд под вчерашним снегом белый и ровный, и на нём никого, даже тени.
Сто пятьдесят. Сто.
Я смотрю то на экран, то на лёд, и вдруг вижу.
В круге света на снегу проступает тёмное пятно. Это след, мокрый след босой ноги. Рядом проступает второй, дальше третий, они появляются сами, один за другим, там, где никто не идёт, и сразу чернеют, набирая воду. Десять шагов. Стоп. Десять шагов.
Фонарь у Тимура трясётся так, что следы прыгают в круге света.
Пятьдесят метров. Двадцать. Нормальные люди побежали бы. Мы стоим, потому что это Яна.
«Яна · рядом».
Последний след проступает на нижней ступеньке, у самых носков моих ботинок. На граните он виден хуже, просто мокрое пятно, маленькая ступня с поджатыми пальцами. Яна всегда поджимала пальцы, когда мёрзла. Снизу тянет холодом, сырым, речным, и пахнет илом, а за илом чем-то сладким и тяжёлым, как в погребе, где сгнила картошка.
Никто не дышит.
Мокрое пятно появляется на второй ступеньке. На третьей. Следы поднимаются мимо меня, мимо Тимура, и на пятой ступеньке Лёша дёргается всем телом и хватается за щёку. Щека у него мокрая.
Следы уходят наверх и дальше, по нечищеному тротуару, к Садовой. Точка на экране идёт туда же, десять шагов и стоп. Лёша живёт на Садовой.
Он понимает первым. Выключает телефон и всё жмёт на кнопку, хотя экран давно погас, жмёт, пока я не ловлю его за руку. Тогда он суёт телефон мне в карман. «Если она по точке ходит, ко мне не придёт». Он бежит домой дворами, в обход, и ни разу не оглядывается.
* * *
Дома я кладу Лёшин телефон на стол. Чёрный экран, холодный корпус, как камень с улицы.
Янина точка стоит у Лёшиного подъезда, под его окном на втором этаже, и луч упирается прямо в стекло.
Лёша сидит в чате с ноутбука и каждые пять минут пишет, что смотрит в окно и никого не видит, во дворе пусто, даже качели не качаются. В половине пятого он присылает фото. Под фонарём в свежем снегу два босых следа, носками к его окну, и вокруг ни одной тропинки, к ним никто не подходил.
Я прошу его отойти от окна. Он отвечает «не могу это же она».
Всю ночь он смотрит. Я тоже.
В 6:40 Лёшина точка оживает. Серая аватарка, которая с трёх ночи висела на набережной, где он выключил телефон, прыгает к его подъезду.
«Лёша · обновлено только что».
Его телефон лежит у меня на столе. Я трогаю его пальцем, как трогают лоб больного. Холодный и выключенный. На экране моего телефона Лёшина точка выходит из подъезда и встаёт рядом с Яниной, и они идут к реке, бок о бок, десять шагов и стоп. Лёша теперь ходит, как она.
Я звоню его маме. Она берёт трубку на шестом гудке, сонная и злая. Я прошу посмотреть, дома ли Лёша. Шаги, скрип двери. «Спит он. Лицом к стенке. Седьмой час, Соня, ты в своём уме?»
Две точки спускаются по гранитной лестнице, мимо следов, которые, наверное, уже вмёрзли в ступени, и выходят на лёд. Посреди реки, там, где Яна простояла тридцать шесть дней, они останавливаются. Под Лёшиной аватаркой загорается «обновлено 1 мин. назад», через минуту «2 мин. назад».
В половине восьмого мне перезванивает его мама. Она ничего не говорит, она кричит, и я долго не понимаю, что это не помехи.
Мама Тимура работает в больнице, и вечером Тимур пишет в чат то, что пересказывать не положено. Лёша захлебнулся. В лёгких у него речная вода, мутная, с песком, под ногтями ил. Он лежал на втором этаже в своей постели, лицом к стенке, и подушка под ним промокла насквозь. К ночи это обсуждает весь город, в каждом паблике по-своему, и в каждой версии парень утонул в собственной кровати.
Тимур находит на форуме, где сидят бабки и гадалки, старую примету и присылает скрин. «Если покойник к дому пришёл, в окно на него не гляди. Поглядишь, за ним и пойдёшь».
Лёша глядел всю ночь.
Ещё Тимур пишет про сорок дней. До сороковин душа ходит по земле и прощается со всеми, кого любила. Янины сороковины в субботу, сегодня четверг. Две ночи. Нас тоже двое.
Последнее, что пишет Тимур, «не смотри в окно соня». Он сносит приложение, вырубает телефон и обещает проснуться в субботу, у отца в баре как раз нашлась бутылка.
В 3:12 Янина точка выходит из реки и идёт к Тимуру через весь город. Я до утра смотрю, как она стоит под его окном, луч в стекло, а рядом серым висит Тимур, «обновлено 9 ч. назад». В 6:40 Яна уходит к реке. Одна.
В десять утра Тимур звонит сам, хриплый и живой. «Я ничего не видел. Ни в окно не смотрел, ни в телефон, я его вообще вырубил. Спал как убитый». Он смеётся, и смех у него срывается.
Я закрепляю в чате, где живых теперь двое, одно сообщение. «в окно не смотреть».
Телефон я выключать не буду. В её последнюю ночь я должна знать, где она.
* * *
В пятницу я задёргиваю шторы засветло и скалываю их посередине прищепками, чтобы не осталось щели. Сажусь на пол спиной к окну, к горячей батарее, колени к подбородку. Телефон заряжен до ста. Мама спит за стенкой.
В 3:12 приходит уведомление.
«Яна в вашем районе».
Девочка, девочка. Тимур шутил так три ночи назад, теперь эти слова сами звучат у меня в голове, и мне не до смеха.
Точка выходит на набережную, но идёт не к нашему дому, а в другую сторону. Доходит до школы, стоит у ворот и поворачивает обратно. Через десять минут я понимаю и зажимаю рот ладонью.
Она идёт нашей дорогой, той, которой мы три года ходили из школы ко мне. У пекарни, где мы брали одну булку с корицей на двоих, точка стоит ровно столько, сколько стояла бы Яна, выбирая, и идёт дальше. У остановки она замирает надолго. Яна всегда поправляла там волосы, глядясь в стекло, а я ворчала и тянула её за рукав.
Я плачу, не отрывая глаз от экрана.
«Яна на вашей улице».
«Яна у вашего дома».
Девочка, девочка, гроб на колёсиках нашёл твой дом.
«Яна рядом».
Точка встаёт под моим окном, вплотную к моей аватарке. Луч медленно поворачивается и упирается в меня.
За спиной у меня двойное стекло и двадцать семь метров пустоты до двора, и всё равно оттуда тянет холодом. Штора шевелится, хотя форточка закрыта. Пахнет илом. Пахнет погребом, где сгнила картошка. Батарея под лопатками остывает, хотя отопление никто не выключал.
Я не оборачиваюсь.
Я шёпотом рассказываю ей, как осталась тогда у камина, потому что лень было искать ботинки, и как с тех пор каждую ночь просыпаюсь в 3:12. Прошу прощения. Луч не двигается. Я смотрю на него, пока он не начинает светиться у меня под веками, когда я моргаю.
В 6:40 за стенкой звонит мамин будильник. Сороковая ночь кончилась.
Янина точка трогается. Десять шагов, стоп. Я выдыхаю так, что кружится голова. Я пережила эту ночь. Я ни разу не обернулась.
Вместе с Яниной трогается вторая точка. Моя. Моя аватарка, где я прошлым летом, загорелая, смеюсь на даче у Тимура, сползает с нашего дома и встаёт с Яной бок о бок. Телефон у меня в руке. Я сижу на полу.
Я пытаюсь встать, и ноги не слушаются. Носки мокрые насквозь. Холод поднимается от ступней, медленно, как вода в ванне. Во рту появляется вкус железа и тины, на зубах скрипит песок.
Мама стучит в дверь. «Соня, вставай, на сороковины опоздаем».
Я не могу ответить. Рот полон воды.
На экране две точки спускаются по гранитной лестнице и выходят на лёд.
Я так и не посмотрела в окно.
Всю ночь я смотрела на неё.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!