Глава 1: Глава 1
Глава 1
48
2
Каждую ночь я очерчивал порог и дверной проём. Огарок от усердия крошился в пальцах, и на кафеле оставалась чёрная полоса золы. Я замыкал её и шептал на старом наречии Сведущих:
— Ни силе, ни тёмному слову ходу нет за черту…
Брошенное здание, стоящее на воде Белого озера, было только верхушкой. Сама лечебница скрывалась под водой, куда уходил спуск. Среди Сведущих ходил слух, что это никакая не больница, а тюрьма для опасных обладателей сил.
Но внутри действительно имелось «лечебное» крыло. Сюда помещали тех, кто опасен по решению Совета и «болен». Боль была разной, но всегда магической. И непременно произведённая запретной силой. Только там не лечили, а надзирали.
Туда вёл один коридор, санитарский. И давно никто не встречал здесь новеньких. Последнего привезли зимой.
Я и раньше не любил ночные смены, но теперь и подавно.
— Потому и черта, что чёрт за неё не ступит, — сказал старший санитар, отдавая мне огарок. — До света сам не выходи. И не отвечай, кто бы ни звал.
Раньше я в этом крыле не дежурил. Меня перевели сюда в тот день, когда привезли его.
Двоедушника.
Двоедушники не обычные больные: в одном теле у них живут две души. Одна человеческая, другая тёмная и голодная. Когда человек слаб или спит, тёмная часть выходит.
Утром он по большей части молчал, улыбался, днём просил книги. К вечеру, ближе ко сну, его настроение сменялось буквально каждые полминуты. И только ночью затихал снова, когда наступал сон. Спал он с открытыми глазами, будто следя за своей второй душой.
Ту единственную, которая приезжала навестить его, не пускали. Таков был приговор Совета. Она подолгу стояла у двери, потом на берегу озера, куталась в шарф и уезжала.
Рана на руке, которая мучила двоедушника, не заживала, и ни одна мазь не брала её.
— Навидь, — шептал старший. — На нём отметина потустороннего мира. Она убивает его. Это может тянуться годами.
— К-как… он… — хотел я узнать, где же он такую получил, да слова не пошли.
Свет в лампах в коридоре задрожал и перешёл в режим ночного освещения. Значит, последний луч солнца скрылся за горизонтом, передавая права ночи.
Надо закончить черту, чтобы не было разрывов.
В палате двоедушника наступила тишина.
— Не трогай его. Что бы ни было, — велел старший. — Навидь и тебя сгубит. А сдвинешь тело во сне — душа дорогу не найдёт.
Я решил, что он говорит о тёмной.
Три с лишним месяца я каждую ночь сидел за чертой. Он выходил ближе к трём. Тело в угловой палате начинало дышать редко-редко, будто через силу, а в конце коридора появлялся тёмный силуэт и звучали неторопливые шаги. Лампы гасли одна за другой.
Изображение с камеры рябило, лица не разобрать, но я отчётливо видел, что тело двоедушника осталось лежать.
Прямо я на него старался не смотреть. Смотрел в сторону, но всё равно видел: высокий, чёрный, будто прозрачный дымчатый силуэт. Он нёс с собой холод, как из колодца. А его лицо было надето словно неправильно. Там, где должны находиться глаза, зияли два белых провала.
Пациенты стонали во сне. У старой Сведущей из-под двери ползли мокрые плети сорняка. Огневик плакал, а в ладонях у него то вспыхивал, то гас свет. Тёмная душа пила из них, искала в какое новое пристанище уйти, если старое не выдержит.
А потом подходила ко мне и останавливалась у черты. Пробовала её и отступала.
Я молчал, как учил старший, и неделя за неделей видел, как шевелятся её губы. И не слышал ничего. Слова тёмной души не проходили за черту.
С каждой неделей она задерживалась всё дольше. Стояла, склонив голову, и слушала, как я дышу. А я считал минуты до рассвета.
Однажды утром я заметил, что с одной стороны зола на кафеле стёрта. Будто кто-то всю ночь водил по ней пальцем.
На посту стоял старый монитор, выводящий видео с камер в палатах и коридоре. Я отмотал запись. В три часа полупрозрачное пятно опустилось на колени у черты и стало водить по золе пальцем, стирая её. Потом подняло голову и посмотрело в камеру.
В ту ночь шагов не было. На мониторе в угловой палате зашевелилось одеяло.
— Тимофей… — сказал динамик.
Голос был живой и испуганный. Я слышал его каждый день три месяца. Это был его голос. Двоедушника.
— Тёмная часть ищет новое тело, чтобы прижиться. Моё уже почти доела. Каждую ночь к тебе присматривается. Ты слабый, не подпускай её. Переложи меня, пока её нет: головой к окну, ногами к двери. Она вернётся и не найдёт входа.
«Сдвинешь тело во сне — душа дорогу не найдёт».
На экране тело лежало неподвижно. Лица не видно — камера старая, ракурс неудачный.
— Тебе больше не придётся прятаться за чертой.
На изображении с коридорной камеры возникло пятно и двинулось прочь от палаты. Шаги удалялись.
Я думал, он просит защиты.
— Держись, — ответил я.
И переступил черту.
В палате было холодно, как в погребе. Тело оказалось лёгким и ледяным. Открытые глаза смотрели в потолок, а на руке горела навидь — чёрная рана с золотым отливом по краям.
Я переложил его: головой к окну, ногами к двери, совершая погребальный ритуал.
Он коротко выдохнул.
И больше не вдохнул.
Я выбежал в коридор, упал на колени и стал делать черту заново. Огарок ломался, зола сыпалась на кафель.
Тень уже стояла на пороге. Спокойная. Торопиться ей было больше некуда.
— Спасибо, Тимофей, что помог. Он держал меня. Сил ему хватило бы ещё надолго.
Тогда я понял: старший говорил не о тёмной. Тёмной душе дорога не нужна — она всегда находит своё тело. Он говорил о человеческой.
А ещё одно я понял много позже. Черта берегла меня от тёмного слова. А из динамика шёл обычный звук — такой же, как радио, как гудки в трубке.
Черта не защищала от этого.
Просил не двоедушник. Просила тёмная, что жила в нём и знала его голос. Знала, как выманить меня.
Душа держится за тело, пока тело лежит как живое. А покойника кладут ногами к двери — чтобы душа знала, куда уходить. Я уложил его как мёртвого, и душа послушалась.
А тёмная вернулась к рассвету, нашла дом без хозяина и приняла полноправное властвование им в ином мире.
Всё это время я сидел за чертой и смотрел на свои дрожащие руки и не чувствовал ни их, ни собственного тела. Тёмной не хотелось ждать годы. Она обхитрила. Взять меня силой она не могла. Поэтому ей нужно было, чтобы я сам преступил черту.
Утром врач написал: остановка сердца.
Никто ничего не заметил. Но руки так и не перестали дрожать. Новая черта в следующее дежурство вышла кривой.
Ближе к полудню явилась девушка, другая, не та, что раньше приходила. И почему-то я был уверен: приди она на день раньше, она бы его спасла.
Двоедушника похоронили на третий день. И та, которую не пускали к нему, стояла у гроба и отказывалась прощаться.
— Двоедушники в могиле не лежат, — сказал старший санитар и перекрестился. — Такие встают стригоями. Его теперь только позвать!
И я знаю, что он ждёт, когда его позовут.
И его позовут.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!