Глава 1: Тогосветник (рассказ)
Тогосветник (рассказ)
119
2
Еще вчера я мог говорить, а когда-то бегал, смеялся. Теперь же — привязан к кровати и унылым видом своим разрушаю мамино сердце.
Все началось в нехорошую ночь, когда за окном расшаталась позднеосенняя непогода. Пламенели молнии, оглушал гром и, казалось, лихорадила даже земля. В диком гуле нечистой мне порою слышались не только натура, но и крики необъяснимые, и жуткие голоса. Я поднялся с кровати, вплотную приник к стеклу, чтобы разглядеть незапную битву, и тогда-то и увидел в отражении черного зайца. Он сидел на высоком комоде позади меня, исчезающий, неприметный, уместив перед собой три лапы, заложив уши за спину и изматывая меня блеском неподвижных красных глаз.
Мне стоило запалить свет, обрушиться тапкой, но я сунул к нему руку. И случился первый укус, болезненный, но бесследный — ни крови, ни отметин на ладони. А там — слабость, температура и полная недвижимость.
Мать возила меня по врачам. Без толку — никто ничего не знал, лишь предлагали заложить в больницу. А потом я рассказал про зайца… и мы сразу вернулись домой. Мать безудержно плакала, трепетала, обещала, что особый, перебитый наживо серый кривень избавит от пагубы, что все дело в моей расщелине на губе, которую мать в утробе дурным словом заговорила. Оттого отмета заячья не явилась, но обереги справленные не спасли, и Тогосветник, лишившись явления свету, теперь пришел за жертвой своей.
Мать объясняла, поминая бы́ли дремучие, что проклятия заячьей губы и пасти волчьей проявляются в жизни людей от ведьмовского чернословия или грозы ведуна. Если род от натурных сил отрекается; изгоняет из дома сродника, пробудившегося для пропастины; перечит, обвиняет и, хуже всего, предает нечистого служителя, — может запечатать злословием в лютом ожесточении пособник тьмы наследников своих. И тогда рождаются дети с расщелинами на губах и нёбе, чтобы уже не силой бездной портить натуру, но хотя бы видом скверным сообщать свету о ярости зла…
И была в истоке моем далеком веская колдунья и желала скверны крови своей за теснения дни. Род смущался, противился, но нечистым словом от безысхода наговоров ведьмы защищался — правил облик плоти детей своих. Каждый раз выходило — не проявлялся бесов знак на лицах, уходили отметины еще в утробе и в подземье тайны и черноты разрастались в гадов, а затем усыпали в озлоблении от покинутости и глада. А на мне прохудились, видно, барьеры, и явился беспощадить Тогосветник…
Заяц всегда в помине народном — бедовый вестник: источает удачу, перерезав в дороге пути; предвещает пожары, показавшись у дома; а чреватой обещает несчастливую чадову гибель. Предки наши не потребляли кривого в пищу, а за пёсьи лапы считали передовой собакой в услужении не-добра. Белый заяц лишь малостью угрожал, серый — худо пророчил. Но самым безжалостным, непримиримым мнился черный Тогосветник. Он рождался от двойного ведьмовства — сперва через слово проклинающего, затем защищающегося. И коли второй речитель обойден был таланом, приходил непременно мучить добычу свою. И безмощны были против бесова порождения и капканы, и пули, и святое слово. А узнать Тогосветника только жертва могла — по утратам телесным, никому не зримым, и по третьей адовой лапе… И, выходит, мать моя не была одарена, а, сойдясь с нечистой, лишь навредила. И пускай бы ходил я с отметиной отродья зла, потому что теперь Тогосветник меня не отринет…
Хотя мать и тут заверяла все сладить — вспоминала средства на случай такой: лишь достанет нужное в заповедной деревне и сразу вернется. Мать ушла, но с возвращением задержалась на день. К тому моменту заяц вырвал у меня язык, отомстив за чрезмерную говорливость. Он спрыгнул с комода, уже ясно видимый, оплотневший. Забрался ко мне на грудь и разбил ударом морды губы мои, а когда я вскрикнул, прихватил резцами язык под самый корень и откусил, рванув в сторону мерзко пахнущей головой…
Мать убеждала, что знает, как точат меня, хотя для мира утраты мои были неразличимы. Она снова не держала слез и извинялась долго, надрывно, бросив на пол привезенную с зайцами клетку. Похоже, мать сходила с ума. Как могла помочь зайчатина в адовом деле? Скорее озлоблением могла обратиться задумка ее. И я стал царапать кровать, протестовать. Но мать закричала, что вырвет меня у зла, что стоит лишь изготовить дьявола лапы, и отвяжется Тогосветник… Она утерла лицо и отправилась на кухню. А я утешал себя тем, что маме легче, когда действует и помогает. И должен же быть способ Тогосветника перебить…
Скоро послышался исходный писк, мать рубила безопытно, неумело. Затем все смолкло, а как только из кухни донесся запах мяса, заяц снова сидел на грудине моей. Резцами осклизло желтыми он отгрыз тонкую щепу от изголовья кровати и стал смачно шлепать ею в уши мои. Что-то хлюпало невозможно больно в голове, и я потерял сознание.
Когда пробудился в полном оглушении, увидел на кровати издерганную мать. Она без устали о чем-то просила, а в руках ее дрожала тарелка с зажаренными заячьими лапами. Тогосветник все так же сидел на мне сверху. И копал, жгучей пыткой разламывал грудину, а увидев миг пробуждения моего, рубанул резцами по глазам.
И потух для меня свет земной. И открылся свет правды иной. Все дни до сего времени я думал, за что эти тяготы мне, за что мучения? Я не делал зла, следовал надобности своей, слушал родителя, не мутил товарищей… А теперь вдруг осознал, что верный вопрос — для чего? И чем могу вытерпеть любые от себя изъяны, попав на муку по воле близкого человека?
Я вдруг понял, что всякому, как и мне, свое время отведено и свои дни итога. Хочешь не хочешь, доволен ли долей своей, никто не станет спрашивать… живи. И не нужно, подобно зайцу, бояться — спать, не закрывая глаз, трепетать в ожидании исхода. Не всё же нам пожирать гадов и нас в свой срок присвоит вечность — ослабелых, болезных, покинутых или же крепких, расцветных, вдохновенных. И многие до меня и в утратах, и в невзгодах, и в несправедливости видели важность бытия своего. И понимая долю по-разному, думали при том об одном и том же. Тайна жизни нашей сокрыта не в разуме, а в знании, напротив, необъяснимом. В вере в то, что все мы родились на земле по воле Его и всякий наделен с рождения внутренним светом. Человек может заглушить этот свет, уступив его разуму, или напротив довериться, приняв его направление. В движении к сохранению света — и есть истинное назначение человека и единственный смысл жизни его. И тогда и в тяжелом труде, и в нетерпимой муке не будет недовольства жизнью; и болезням, и горестям будет найдено оправдание; и в приближении к смерти найдется упокоение… И я понял, что в этот решающий миг должно мне сохранить не-злобу в сердце моем, веру духа и довериться выбору Его.
А вот то, что мать на исходе моем по-старому вовлекает силы не-света, позабыв о спасении духовной сути моей, не ведая, что случающееся на ее глазах — прямая расплата за незнание собственной скверны, — и есть страшный грех ее, а жизнь грядущая станет еще более для нее невыносимой. Это сильнее прочего разрушало сердце мое, решимость мою перед случающимися испытаниями. И молитву за всех беспутных и мать мою, первую среди них, зашептал я про себя: «Если внешний человек поступком и мыслью истлеет, дай нам сил сохранить внутреннюю чистоту. Победим в милости, сострадая, не убоимся доли своей… Я прощаю и мать за предательство света, и отца, уходом обнажившего защиту мою…».
Услышав сердечную молитву за других, Тогосветник скукожился, сжался в комок и еще нетерпеливее, отчаяннее стал выскабливать нетелесную плоть мою. Душу человечью вырвать он хотел, часто-часто обдавая меня мелким смрадным дыханием. Мать рассказывала прежде, что порождения тьмы часто бродят подле уходящего человека, поджидают духа последний полет. И если находят прыти поймать душу, оставляющую тело, то волочат ее в бездны свои, гогоча зловеще в неудержимом нервном трясении.
Я знал уже, что главная моя встреча впереди, и сердце души, и неистребимый телом дух, нужные Тогосветнику так остервенело, не достанутся злу, если сберечь веру. И приступил я с остатними силами снова к молитве, и представил, что борение слова моего идет против всего мирового зла, против ненависти его. И выпорхнул паром я из тела, обошел дуновением теплым маму, обнял ее и под злобный неистовый вой Тогосветника принял долю свою.
На три дня в тот же миг потемнело небо, разразилась страшная, неутомимая гроза. А затем проявилось солнце, озарив мир своим светом.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!