Глава 1: Приворот

Приворот

126

2

ЮМот Юлия Марчина
Поделиться

Ты стоишь у окна, трёшь ладонью запотевшее стекло, хотя и без того знаешь, что он там. Стоит у изгороди, сунув руки в карманы, смотрит исподлобья на окна. Какой-то весь помятый, а взгляд, что ты ловишь сквозь щель в занавесках, – как у побитой собаки.
...А ведь было иначе. В конце августа он приехал в деревню на практику. Молодой инженер, вчерашний студентик, с чистенькими руками и слишком правильной речью. Ты смеялась над его попытками растопить печь, кормила борщом, показала звездопад. Ждала внимания, намеков, пылкости – красивая ведь, этого не отнять. За тобой многие ходили, а он будто не замечал. Тогда ты сама пришла к нему в горницу, чуть стемнело. Любовь его была сладкой, наутро ты ждала признания или хоть чего-то, но он, пряча глаза, в полдень уехал. Кивнул у автобуса, мол, бывай, и запрыгнул в тёплый салон, сбегая в ту свою жизнь, без тебя.
Ты не спала неделю, не ела, осунулась и почернела. Мать тогда сказала: «Сходи-ко, отрежь тоску. Чего мучиться? Есть одна, четырежды вдова, в Сосновке. Ходят к ней – многое может. За плату, конечно».
И ты пошла, хоть и сама не верила. Помнишь ту низкую, тёмную избу у околицы? Сразу в сенях пахнуло гарью, травами и псиной. Неопрятная старуха сидела у печки, глядела сквозь очки с треснувшим стеклом. Долго молчала, потом проскрипела: «Сделаю, коли хочешь. Только знай! Приворот – не любовь. Возврата нет. Пожалеешь ужо». Ты рассмеялась и звонко выкрикнула, что – ни капельки! Хочешь, чтоб тоже помучился.
Она покачала головой, кинула тебе верёвку закопчённую: «Вяжи узел!»
От денег отмахнулась: «Куды мне твои бумажки?»
Гребёнка упала с её жидких волос. Ты подняла, а бабка прищурилась: «Расчеши-кось меня». И в заколку твою ткнула иссохшим пальцем: «Вот что... Заплети-ко мне и заколи вот этой – уж больно занятная вещичка». Расчесала ты седые космы и скрепила косицу, как велено. А салфетку, брошенную у постели в ту сладкую ноченьку, закопала потом на перепутье и ушла, не оглядываясь.
...Первый раз он приехал через месяц. Поскрёбся в двери. Ты открыла. Он вошёл странно, втиснулся бочком, будто его толкали в спину. Сказал, что не может без тебя и что всё понял. Что там, в городе, всё серое – без тебя. Ты слушала, и внутри поднималось горячее, мстительное. Помучила, конечно, выставила за дверь. Он простоял под окнами до утра, переминаясь. Ты смотрела на его тень и думала: «Так тебе и надо!»
Через день он вернулся. Ты снова прогнала. Он всё ездил – раз, другой, третий – жалкий и нелепый. Привозил цветы и конфеты, которые ты не брала, стоял у калитки, нахохлившись, с поднятым воротником, мёрз, но не уходил. Ты сказала однажды: «Хватит! Не приезжай!» Он посмотрел так, что тебе стало не по себе, и развёл руками: «Жить не могу без тебя». Ты не поверила, думала, переигрывает.
К ноябрю он совсем потерял лицо: унижался, плакал, размазывая слёзы по впалым щекам. Спал, говорили, часа по два, ел через силу. И всё ходил к твоему дому. Сутулую его фигуру ты видела у калитки даже ночью. Сначала злилась, но со временем привыкла и даже перестала замечать.
Встретила нормального, весёлого – из райцентра – и начала с ним ходить. Как-то провожал тебя, вы целовались у крыльца. Ты и забыла про того, но вдруг пробежал холодок промеж лопаток. Обернулась – стоит за забором у рябины, смотрит. Потом попятился и будто сгинул в темноте. «Не сотворил бы чего», – испугалась ты, но и с облегчением подумала: «Ну, всё, теперь отстанет».
Как бы не так – он стал приходить чаще. Садился на лавку и ждал, пока не выйдешь. Просил прощения за то, что уехал тогда, за любовь свою, за то, что дышать не может без голоса твоего. Ты гнала его, кричала, что ненормальный. Он кивал и плакал.
...Зима тянется и тянется. Теперь ты запираешь двери даже днём, а спишь урывками, прислушиваясь к каждому шороху. Ты подурнела и будто состарилась. Но и это его не охладило. Он перестал стучаться, но ходит за тобой везде, как привязанный. Таскается к дому твоих родителей и неотрывно смотрит на окна. Брат хотел побить, отец – вызвать полицию, но ты отговорила. Знаешь ведь – не поможет.
Вечер перед твоим отъездом, а точнее, побегом в большой город, выдался тихим, как никогда. Мороз стоит такой, что деревья трещат. Ты сидишь с родителями на кухне, пьёшь чай с ватрушками. Отец, разомлев от печного тепла, рассказывает про былые годы, а мать поддакивает.
Снег не хрустнул, дверь не скрипнула – за окном мелькает тень. Он входит без стука, и лицо у него спокойное, как раньше. Никто ахнуть не успел – он выхватывает из-за спины топор, и ничего уже не исправить.
Крик пульсирует в ушах, всё вокруг красное и липкое, кружится и плывет. Ты падаешь, и это почти не больно.
...Гарью от пепелища тянуло на всю округу. В соседней деревне моложавая, румяная пенсионерка с заколотой вокруг головы косой – та, что четырежды вдова, – потянула носом и пробормотала:
– Соколик отмучился – свободен. Горлица – моя навеки.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1