Глава 1: Домик
Домик
83
1
В детском домике горел свет.
Я остановилась у качелей. В домике не было электричества. Школьники подпалили стенку; утром Костя отломал от неё щепку, и я отобрала её, чтобы не загнал занозу. Теперь из окошка падал на снег жёлтый прямоугольник. Возле входа стояли Костины сапоги, аккуратно приставленные друг к другу.
Я оставила брата во дворе на десять минут: занести продукты и отправить преподавателю работу. Костя обещал ждать у подъезда. В семь лет он уже ходил из школы один, но забывал ключи, и я всякий раз показывала, в какой карман их кладу. Сегодня он не дал себя проверить.
— Я не маленький.
Но когда я повернулась к подъезду, он ухватился за рукав. Пакет оттягивал мне пальцы.
— Тогда перестань висеть на мне. Я тебе не мама.
Он убрал руки. Отправка заняла двадцать минут. Мама написала, что задержится до одиннадцати. Я ответила сердечком, хотя хотелось швырнуть телефон. Впереди опять были букварь и прописи. Когда я спустилась во двор, в домике звякнула ложка.
— Костя?
— Я тут.
Я наклонилась к окошку. Брат сидел за столом в майке, которую утром надел под школьную рубашку. Перед ним стояла глубокая тарелка с синими цветами по краю. Такие были у нас дома. Он ел, прижав левую руку к животу: боялся сдвинуть тарелку локтем.
Напротив сидела женщина в мамином халате.
Я видела её со спины. На воротнике торчал выцветший ярлычок. Мама давно собиралась его срезать — он царапал шею, — но забывала. Увидев ярлычок, я на секунду решила, что она вернулась раньше и спустилась к Косте. Даже обрадовалась.
— Мам?
Женщина повернула голову. У неё было мамино лицо, молодое, с фотографии на старом пропуске. На том снимке мама поджимала губы, чтобы не засмеяться.
— Ну наконец-то. Мы тебя ждём.
Снег попал мне за воротник. Я выпрямилась и оглянулась на наши окна. На кухне, на седьмом этаже, горела забытая лампа. Домик был мне по грудь. Я позвонила маме. На заднем плане пищала касса.
— Викусь, я же написала. У нас Ленка не вышла. Вы поели?
Женщина подняла руку к уху, хотя телефона у неё не было.
— Вы поели? — спросила она у Кости.
Он кивнул, не поднимая головы.
— Мама, ты можешь сейчас приехать?
— Что случилось?
— Приезжай, пожалуйста.
— Костя упал? Дай мне его.
Я просунула телефон в окошко и поднесла к Костиному лицу.
— Кость, мама хочет с тобой поговорить.
Он посмотрел на женщину. Та держала ладонь возле уха. Пальцы были короткими, ровными, без ногтей. Я вспомнила, как лепила в школе из теста: пять одинаковых колбасок прилепляла к ладони.
— У него руки заняты, — сказала женщина.
— Вика? — позвала мама из телефона. — Вы где?
Я сказала, что мы во дворе, и сунула телефон в карман, не сбрасывая вызов. Женщина опустила руку.
— Домой, Костя. Обувайся.
— Я доем.
В тарелке было пусто. Он поднёс ложку ко рту, слизнул с неё что-то, чего я не видела, и провёл языком по губам. Я потянулась к его плечу, но пальцы упёрлись в стекло. Несколько секунд назад я просовывала сюда телефон. Теперь на стекле, тёплом под ладонью, оседал пар от Костиного дыхания. Ещё утром я покупала у него через это окошко снег с палочками и жаловалась, что он слишком дорогой.
Я обошла угол, отодвинула сапоги и влезла в лаз на четвереньках. Под ладонью оказался сухой линолеум с прожжённым кружком — следом от кастрюли, которую я в двенадцать лет сняла с плиты. Мама накрывала пятно ковриком, а когда коврик износился, мы так и оставили.
Я встала. Потолок оказался выше головы. Слева стоял наш холодильник; над ним отстал угол обоев. Всё было наше, вплоть до трещины на маминой чашке. Только чёрный шнур холодильника кончался на полпути к полу, ровно обрезанный. Я взяла Костю за руку.
— Пойдём.
Он встал, но женщина потянулась к его тарелке, и он сел обратно.
— Ты же не доел. Сейчас добавлю.
Я стиснула его пальцы.
— У него дома еда есть.
— Разогревать надо, — ответил Костя.
Дома я сперва заставляла его дописать строчку. Потом ещё одну. Пока он писал, возвращалась к своему заданию и забывала про кастрюлю.
— Разогрею.
— Садись сама, — сказала женщина. — Остыло всё уже.
Она поставила вторую тарелку. Я увидела синий цветок на дне и вспомнила вкус картошки с подливкой. Мама готовила её, когда я училась во втором классе. Мясо было жёстким, я выплёвывала кусочки в салфетку. Кости ещё не было, мама успевала забирать меня с продлёнки.
Я села. Плечи ныли от сумок. Здесь пахло жареным луком, и из-под стола тянуло теплом. Я сняла куртку. Костя скрёб ложкой дно тарелки. Облизал ложку, поморщился и положил её поперёк цветов.
— Дай попить.
Женщина вложила ложку ему в пальцы.
— Супчик доешь.
Он потянул меня за рукав.
— Ты чего?
На мне была белая вязаная кофточка, застёгнутая на две пуговицы у горла. По краям воротника свисали шнурки с деревянными бусинами. Одной бусины не хватало. Я потеряла её на физкультуре и боялась, что мама заметит. Ноги не доставали до пола.
— Вик, — сказал Костя. — Ты чего маленькая?
Женщина села с нами. За её спиной что-то шуршало, будто она сидела на пакете.
— Ешьте. Мне сегодня никуда не надо.
Я взяла ложку. Её ручка была липкой, но вытереть о скатерть показалось неприличным. Хотелось спросить, можно ли сегодня не делать уроки. Я даже помнила, как протянуть последнее слово, чтобы мама согласилась.
— Поешь и отдохни, — сказала женщина. — Тетради я посмотрю.
Я подвинула тарелку, освобождая место для тетради, и вспомнила файл, отправленный преподавателю. Но в ногах было тепло, а женщина уже отламывала мне хлебную корку. Мякиш оставляла себе. Я именно так ела в детстве: сгрызала корку, а мягкую середину комкала и прятала под тарелкой.
Из кармана куртки донёсся мамин голос:
— Вика! Я вызвала такси. Ты меня слышишь?
Я взяла хлеб. Костя толкнул меня, ложка упала. Я ударила его по руке: нельзя было даже поесть спокойно. Он втянул носом воздух и спрятал руку под стол. Женщина одобрительно улыбнулась и взяла его за подбородок. Костя отводил лицо, но она поворачивала его обратно к тарелке.
Я смотрела на красный след у него на запястье. Часы за женщиной были нарисованы на фанере. Полотенце под ними тоже. Костя оттолкнул тарелку и попробовал слезть со стула. Женщина не разжала пальцев; он согнулся, чтобы высвободить подбородок, и ухватился за мой рукав.
— Мама, — прошептал он.
Он так позвал меня однажды ночью, спросонья, когда у него болело ухо. Я тогда даже не стала поправлять. Сейчас я смотрела на корку у себя в руке и ждала, когда он отпустит рукав. Мне хотелось доесть, положить голову на стол. Женщина повернулась ко мне.
— Сиди. Я сама.
Костя зажмурился и попятился, натягивая мой рукав. Я положила хлеб обратно в тарелку и вцепилась женщине в кисть. Кисть была мягкой, её можно было сдавить целиком. Пальцы не разгибались. Я потянула Костю к себе, но его голова запрокинулась. Подхватила его под мышки и встала. Нащупав носком ботинка пол, прижала брата к себе. Женщина отпустила его и потянулась к моей руке.
— Сейчас выйдем, — сказала я Косте.
Стол теперь был мне по бёдра. Рукава кофточки задрались к локтям, у горла натянулись петли. Бусина отлетела и стукнула об край тарелки. Я схватила куртку, набросила её на брата и потащила к входу.
На месте лаза была нарисована дверь. Я провела ладонью по чёрной скобе ручки и нащупала под ней мазки краски.
— Вы куда? — спросила женщина.
Снаружи звякнула цепь качелей. Я закричала, стуча кулаками по стене. Женщина шла к нам, оттесняя к двери. Халат разошёлся по боковому шву; из прорехи сыпалась мелкая серая стружка.
Я подняла стул и ударила по окну. Стул рассыпался, а стекло осталось целым. За ним виднелись следы моих ботинок. До снега было несколько сантиметров.
Костя толкнул меня в бок.
— Там можно. Где я отломал.
Он показывал за холодильник. Я рванула холодильник за ручку. Он упал, сложившись пополам. За ним открылась дворовая лавочка у подпалённой стенки. Я ударила в обгорелую фанеру. Та хрустнула, заноза вошла под ноготь. Ещё удар — и на лицо брызнул снег.
Женщина схватила меня за ворот кофточки.
— Я же пришла. Я уже дома.
Я расширила дыру локтем, подняла Костю на лавочку и вытолкнула наружу. Женщина тянула за ворот, две пуговицы давили на горло. Я рванула кофточку спереди. Одна пуговица отлетела, на второй лопнула петля. Я выдернула руки из рукавов, оставив кофточку у неё в руках. Костя ухватил меня за руку. Я протиснулась в дыру, отталкиваясь коленом от лавочки, и вывалилась в снег.
В домике погасло. Костя плакал у меня над ухом и просил надеть куртку. Я застегнула её на нём и нашарила у лаза сапоги. Обула брата, подняла на руки и понесла к подъезду.
Мама догнала нас на лестнице. Увидев мои голые плечи, сняла пуховик.
— Кто там с вами говорил? Вика, я слышала.
— Не знаю.
Я не могла просунуть руку в рукав, пока не поставила Костю. Он тут же обхватил маму поперёк живота. Она присела к нему, а пуховик остался висеть у меня на локтях.
Дома мама промыла мне локоть, вынула занозу. На кухне стояла холодная кастрюля. Я разогрела ужин, но Костя не смог есть из тарелки с синими цветами, и мы дали ему сковородку. Мама вынесла тарелки на балкон. Потом набрала магазин и сказала, что завтра не выйдет. Послушала и добавила, что отработает в свой выходной.
Утром дворник повесил на перила в подъезде белую детскую кофточку.
Я выбросила её в мусоропровод и вернулась к брату. Он лежал с открытыми глазами. Я села рядом, и он сразу взял меня за руку. Костя провёл большим пальцем по моим ногтям и только тогда отпустил.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!