Глава 2: Глава 1. Пятая дочь

Глава 1. Пятая дочь

103

0

ЛДот Лилия Даро
Поделиться

Спустя десять лет 

Княжна Феодора, пятая дочь Константина Нотара, наместника императора в Новгородских землях, отложила в сторону отвертку и снова натянула на руку кожаную перчатку с замысловатым механизмом.

- Ну, начали...

Она выдохнула, заметно нервничая, щелкнула застежкой и принялась аккуратно поворачивать массивный, похожий на барабан револьвера цилиндр, укрепленный на запястье, как браслет поверх манжеты.

С тихим потрескиванием тот двинулся по часовой стрелке. Вместо патронов в тонких вертикальных прорезях вдоль каждой из двенадцати кáмор поблескивали уложенные одна к одной круглые хрустальные бусины, отсортированные по цветам стихий, – красные для Огня, зеленые для Земли, синие для Воды и белые для Воздуха. Один отсек – одна стихия, один цвет.

Феодора выбрала красный, подвела зарядный канал к кольцу переходника по центру запястья и убрала руку. Треск прекратился. Спустя долю секунды, скрытая пружина разжалась, протолкнув вперед один прозрачный шарик. Барабан едва заметно откатился, разрывая соединение.

Феодора затаила дыхание. 

Заряд прошуршал по гибкой сетчатой трубке к лунке в центре круглого медальона на тыльной стороне ладони. Тихий щелчок захвата – и бусина коротким рывком просела внутрь. Шесть лапок-крапанов сомкнулось вокруг, удерживая ее словно драгоценный кабошон в кольце. Немедленно она озарилась изнутри теплым оранжевым светом и принялась напитывать им отходящие от медальона витые жгутики. Феодора осторожно перевернула руку, глядя как сияние струится по ним между пальцев к отполированной серебряной пластинке на ладони.

Внезапно внутри медальона коротко и звонко хрустнуло. Магическое свечение погасло. Что-то с силой вытолкнуло на поверхность хрустальный шарик. Погнув удерживающие его лапки, он вылетел из лунки и запрыгал по дощатому полу.

- Силы стихийные, ну как так-то! – в сердцах воскликнула Феодора, вспорхнула из-за стола и кинулась ловить бусину.

Обутой в бархатную домашнюю туфлю ножкой она ловко перегородила ей путь – в шаге от водруженного на середину комнаты дорожного сундука – подняла ее с пола и поднесла к глазам. Клубящееся там крошечное огненное облачко постепенно затухало и спустя несколько мгновений растаяло полностью. Под пальцами ощущалась трещина. Феодора сжала губы.

Вчера вечером она была уверена, что на этот раз все сложное позади, и механизм осталось только отладить – работы самое большее на полчаса. Поэтому едва вскочив утром с постели, Феодора, как была со всклокоченными волосами, в халате поверх ночной сорочки, так и засела за стол и взялась за отвертку. Вскоре к той присоединился паяльник. Она несколько раз сменила натяжение пружин, добавила лапки-крапаны, тщательнее приварила сплетенные из серебряной проволоки жгутики – хрустальный шарик отказывался держаться в лунке.

Похоже, что ошибка закралась еще на этапе монтажа медальона, если не самой задумки. И разумнее было бы сдать назад – разобрать все и пересобрать заново. Но Феодора упрямо продолжала паять и подкручивать, отказываясь мириться с неудачей.

Ведь иначе ей ни за что не закончить механизм до отъезда.

Она с неохотой посмотрела на церемониальное платье, накинутое на открытую крышку ждущего посреди комнаты дорожного сундука – пустого, до сих пор. Потом перевела взгляд на разбитый хрустальный шарик в руке и, наконец, на настольные часы.

Белый циферблат в круглом золотистом корпусе на массивном основании из черного стекла. Вещица из Старого мира, которую они с мамой нашли когда-то на Новолетней ярмарке. Как и много что еще в этой комнате. Картины, чашки, статуэтки... Мама интересовалась всем, что пропускала через портал таможенная палата Хранителей Зеркал. Книги, наваленные горой на отведенных под рукоделие сундуках, – журналы, альбомы, справочники, энциклопедии... В одной из них Феодора и подсмотрела идею браслета, напоминающего барабан револьвера, для своей перчатки.

Она почувствовала, как стало труднее дышать. Давнее, но так и не изжитое, горе царапнуло изнутри по горлу.

Стрелки показывали четыре пополудни. Часы были всем хороши, разве что не оповещали о наступлении назначенного времени. Можно было найти другие, с будильником, но Феодора хотела только эти. Недостаток она устранила, когда начала изучать механику, и теперь позади черной стеклянной подставки притаилось синхронизированное устройство с колокольчиком, который сегодня должен был прозвенеть в шесть.

- Есть еще время, – процедила Феодора, упала на стул и снова схватила отвертку. 

Вообще-то ей некуда было спешить. Ну, кроме праздника по приглашению императора. Вот только завтра наступал сентябрь. Месяц, когда после такой же поездки в Константинополь на Новолетие, ее мама слегла и... больше не оправилась.

А все вокруг дышало памятью о ней. И казалось, что мама всё еще где-то рядом. Разговаривает, смеется. Особенно здесь, в этих покоях, где Феодора собрала ее вещи, после того, как в доме появилась новая хозяйка. Вещи хранили воспоминания – но если в любое другое время оставляли лишь со щемящей тоской, то накануне Новолетия поднимали волну чернейшей меланхолии. Светлая грусть сменялась беспомощностью, в которой Феодора задыхалась, прокручивая и прокручивая в голове события теперь уже пятилетней давности.

С годами она привыкла если не справляться, то худо-бедно имитировать участие в жизни наравне с остальными, пусть это и отнимало все душевные силы. Феодора давала себе клятвы, ставила цели – только бы не застыть на месте парализованной собственной болью. И, наконец, когда у нее начало получаться, стала снова выезжать с семьей в столицу для участия в Новолетних торжествах.

В этом году своим маленьким якорем в реальности Феодора назначила перчатку с механизмом – и теперь именно из-за этого выходило, что реальность уплывала у нее из-под ног. А время неумолимо вращало стрелки их с мамой любимых часов. Солнце за окном спускалось к западу, растягивая тени.

Феодора вновь надела перчатку, помедлила, стараясь справиться с волнением, и осторожно повернула наручник. Знакомое потрескивание, пауза, шорох заряда по направляющей к центру медальона. Щелчок. Феодора прикрыла веки, словно боясь, что механизм выйдет из строя от слишком пристального взгляда, и сквозь ресницы проследила за тем, как теплый свет течет между пальцами и собирается в центре ладони.

Еще немного. Немного. Пожалуйста... Всё.

Феодора сжала пальцы, пряча в кулаке магическое сияние, закрыла глаза и откинулась на спинку стула. Потухший хрустальный шарик держался в лунке.

Внезапный стук в дверь заставил ее подпрыгнуть на месте.

- Фенечка? Я могу зайти?

- Пап! Да!.. То есть, нет! В смысле… Ох…

Голос сорвался от неожиданности. Слова просыпались невпопад, будто разом все хрустальные шарики повылетали из браслета-барабана на запястье и с грохотом заскакали по столу и полу. Феодора зажмурилась и застонала, поняв, что выдала себя с головой.

- Захожу, – судя по папиному тону, в котором одновременно притаились улыбка и усталость, он не ожидал ничего другого.

Дверь отворилась. Феодора взмыла из-за стола и поспешно спрятала за спину руку в перчатке.

- Я хотел узнать, могу ли я прислать человека за твоими вещами.

Спокойный взгляд наместника скользнул по пустому сундуку в центре комнаты и остановился на хрупкой фигурке дочери – слишком хрупкой, чтобы закрыть собой раскиданные по столу отвертки и медную жаровню с тлеющими углями. Сухое дребезжание крошечного колокольчика оповестило, что золотистые стрелки маминых часов показали шесть пополудни.

- Да, конечно! Минут через пятнадцать уже… да…

Понять, насколько комично она выглядит в папиных глазах, Феодоре ума хватало, но погасить инерцию курса, взятого на отрицание очевидного, сразу не получилось. Плечи расправились, нос упрямо взлетел вверх.

- Я почти готова.

- Я в состоянии отличить ночную сорочку от церемониального платья, Фенечка.

- Я как раз в процессе смены одного на другое.

Константин Нотара скептически склонил голову и перевел глаза на что-то за спиной дочери.

- Дора, я вижу паяльник.

Феодора вздохнула – и сдалась. Она опустила заведенную за спину руку, позволяя папе увидеть перчатку с механизмом, и размяла затекшее плечо.

- И что для моей дочери важнее столичных церемоний? – мягко произнес наместник.

Он затворил за собой дверь и подошел ближе. Феодора оживилась, прочитав в папином взгляде осторожный, сдержанный интерес.

- Я покажу!

Подняв руку, она нацелилась на незажженную свечу в канделябре и резко разжала кулак. Небольшой огненный сгусток отделился от серебряной пластины в центре ладони, пролетел мимо фитиля и ударился в обитую сукном стену. Ткань немедленно занялась.

Феодора тихо ахнула и снова провернула наручник. Медальон вытолкнул потухшую хрустальную бусину. На ее место тут же встала новая – и засветилась голубым. Не дожидаясь, пока сияние полностью соберется в центр ладони, Феодора поспешно сжала пальцы, формируя маленькую водяную сферу, и запустила ее в тлеющую стену. Начавшие было расползаться искры с шипением погасли, оставив на обивке уродливое черное пятно.

А потом раздался уже знакомый хруст – и медальон выплюнул все еще светящийся заряд с такой силой, что тот ударился о резную ножку стола и разлетелся вдребезги, усыпав пол стеклянной крошкой. Повисла напряженная тишина.

- Скажи что-нибудь, – не в силах скрыть разочарование выдавила Феодора и бросила на папу быстрый взгляд.

Наместник вздохнул.

- Я разрываюсь между гордостью и беспокойством, – он сделал паузу. – Когда ты заговорила о возможности использовать магию не будучи чародеем, я думал, что это, скажем так, умозрительный эксперимент.

- Вовсе нет! – Феодора нервно сцепила пальцы, качнула руками вверх-вниз, не зная, куда их деть, потом принялась стягивать перчатку. – Мне нужно что-то, чтобы не быть безоружной, обезопасить тебя, себя…

- От чего? – остановил ее Константин. – Куда ты собралась броситься? Что такое может случиться, от чего нас не защитит репутация, здравый смысл, императорская гвардия и наша собственная стража?

- Да откуда мне знать! – голос Феодоры сорвался на крик. – С мамой же что-то случилось!

Ее глаза с вызовом сверкнули. Наместник не стал отвечать на провокацию.

- Даже если так, – спокойно возразил он, – магия может быть опасна для тех, кто не наделен ею с рождения. Твоя мама не хотела бы…

- А мы никогда не узнаем, чего бы хотела мама! – выпалила Феодора и пожалела мгновенно.

Казалось, папа был готов вернуть ей ее слова. По его лицу пробежала тень. Но он лишь отрывисто кивнул и промолчал – и за секунду как будто постарел на десять лет. Да что ж она творит... Феодора прикусила губу и опустила глаза.

Наместник подошел к дочери и приобнял ее за плечи. Она с готовностью уткнулась лбом в его грудь.

- Пообещаешь мне не думать о магии хотя бы до возвращения из столицы?

Феодора промычала что-то не разжимая губ. Папа тихо усмехнулся, будто не ожидал ничего другого, и взлохматил ее и без того взъерошенные волосы.

- Служить императору – наш долг. А сопровождать его во время ежегодного обращения к гражданам Отражений – почетная обязанность. Всё должно пройти безупречно. Нотара славны тем, что у нас – всё всегда безупречно.

- Да-да, – протянула Феодора и нараспев продекламировала. – И обратилось оружие предателей против них самих, став причиной невиданного Бедствия...

... И пылал огонь в западных Землях многие недели подряд, и угас лишь накануне Новолетия. А как закончилось все, взглянул человек на чародея, чародей на человека – по-новому, без былого доверия, посмотрели друг на друга те, кто веками соседствовал. И одни сказали так – вот на что способны маги за нашими спинами! А другие встревожились – скоро страх приведет людей на наши пороги с факелами и вилами! И подумали все – не может ли нападение быть лучшей защитой? Так встали Восемь Отражений на пороге войны.

Но в центре всех Земель, исконном Константинополе, взяли слово потомки пяти семейств, что в Отражения – из Старого мира в юный мир – ступили первыми. Сказали пятеро — не разрушим края вверенного, ценой жизни для нас открытого. И ничего прочего Мастерами нашими, Создателями зеркал завещанного. И разослали гонцов, и в многоголосом, многоязыком Константинополе, собрали Большой Совет Господ и Чародеев. И тогда из пятерых, кто не принял ничью сторону, избрали призванные мудрецы первого Императора – Родиона Врана – и определили его высшим судьей, хранителем гармонии между людьми и чародеями, а четверых его товарищей в помощь ему, в Вечный Совет, поставили. И увидели чародеи и люди, что чаяния одних в пользу других не будут попраны, и сложили оружие. Наступил мир во всех Восьми Отражениях.

И по сей день помнят граждане Отражений и Бедствие Огненное, и Войну Предотвращенную. И каждое Новолетие вновь и вновь склоняют Враны головы в благодарности за доверие и клятву свою повторяют – верно закон хранить и служить равновесию.

Наместник тихо усмехнулся.

- Впечатляет.

Феодора закатила глаза и кивнула в сторону обожженной стены.

- Самая безупречная София в соседней комнате. Она повторяет это по пять раз на дню. Тут хочешь-не хочешь запомнишь!

Наместник нахмурился.

- Твоя сестра – родная племянница императора, Фенечка. И это первая церемония Новолетия, в которой она будет участвовать наравне с императорской семьей. Ее волнение естественно, но ей хватает такта не выносить его за двери своих покоев. И, между прочим, почетная роль есть и у тебя.

Феодора отстранилась от папы и улыбнулась.

- Я буду самым смиренным и почтительным фоном для выступления августейшей родственницы! Вот это – обещаю.

- И славно. Собирайся скорее.

Константин указал взглядом на пустой дорожный сундук дочери. Она тяжело вздохнула, ощутив укол совести – неприятный, но неизбежный.

- Меня придется подождать. Опять.

- Хорошо, что ты это понимаешь, Фенечка, – наместник с достоинством склонил голову и выдержал драматическую паузу. – На пристани в половине восьмого.

Феодора недоуменно свела брови.

- Но ведь ты говорил, что отплываем в…

- Так я тебе правду и сказал, копуша.

В глазах Константина блеснула лукавая искорка. Феодора сжала губы и возмущенно втянула носом воздух. Не обращая внимания на негодование дочери, наместник направился к двери.

- Через полчаса я пришлю за вещами.

Проводив папу, Феодора взяла церемониальное платье с крышки сундука, почем зря вынесенного на середину покоев. Через низкий арочный проход она перешла в маленькую, полутемную спальную. Смотрящие на восток окошки едва пропускали вечерний свет. Кровать не убрана, оставленная горничными на столике у зеркала вода в элегантном высоком кувшине давно остыла.

Феодора бросила наряд поверх скомканного одеяла, зажгла свечи и наполнила чеканный бронзовый таз для умывания. Ополоснув лицо и руки, она протерла мокрым полотенцем шею и плечи, тщательно расчесала светлые, беспорядочно вьющиеся волосы, ловко заплела и уложила вокруг головы косы.

Платье, которое ей предстояло носить по случаю Новолетия, на вид скромное и закрытое, пошито было из струящегося белого шелка. Широкий пояс, манжеты и воротник-оплечье из серебристого кружева отделаны мелким речным жемчугом, скрупулезно повторяющим сложный орнамент из птичьих перьев – дань фамильному гербу Нотара. Серебряной сове с мечом в когтях, что распростерла крылья на лазурном поле под золотой звездой о восьми лучах. Жемчуг негласно представлял ее маму, чьей семье принадлежали в Новгороде жемчужные промыслы, и саму Феодору. Ее старшие сестры, дочери константинопольской царевны, одевались на праздники в тяжелую узорчатую парчу.

Достав из сундука ларчик с украшениями, Феодора нашла обтянутую шелком тиару-кокошник, подошла к зеркалу и подняла ее над головой. Тот же рисунок, что на оплечье и манжетах, на ней был вышит маминой рукой. Феодора замерла, любуясь мерцанием жемчужных перышек. Этот узор, тихий знак принадлежности к чему-то, что больше ее самой, превращал церемониальные одежды из оков в доспех – все еще тяжелый, но рождающий решимость нести его с достоинством.

И в нем обрести опору – вместо отказавшейся работать...

Феодора не позволила себе закончить мысль. Она постояла под сенью своей тиары, словно благословляясь, – запоминала. И опустила руки, так и не возложив ее на голову. Но плечи расправила, выпрямила спину. Этого достаточно. Там, куда она собиралась, были царевны поблагородней. Они и дома тоже были.

Вернув тиару обратно в шкатулку, Феодора покидала в дорожный сундук что-то, что могло пригодиться, или нет, в двухдневной поездке. Свежая сорочка, какие-то заколки, гребень, шаль... И простой хлопковый сарафан по моде Старого мира, в котором ей нравилось представлять себя на улицах праздничного Константинополя – и на которые никак не попасть младшей дочери северного наместника. Но как будто важно было взять с собой что-то не нужное, к чему можно будет безопасно соскальзывать мыслями.

Достать из сундука и перебирать пальцами – вместо незаконченной...

Феодора резко хлопнула крышкой.

Вернувшись к рабочему столу, она сняла паяльник с жаровни и тщательно затушила все еще тлеющие угли. Задула свечи. В скупом свете от окон цвета хрустальных шариков, тускло поблескивающих в каморах браслета-барабана на перчатке, стали едва различимы. Не сводя глаз с неярких, подкрашенных в тон вечернего неба, бликов, Феодора выложила рядком разбросанные отвертки.

Не думать о магии – по крайней мере, до возвращения из столицы...

Она могла подписаться под каждым словом, настолько прав был папа – невыносимо прав...

Через минуту Феодора выскочила за дверь, крепко прижимая к груди сумочку-ридикюль. Навстречу к ее комнате уже спешили две горничные, посланные забрать ее дорожный сундук. Она выпрямилась со всей возможной невозмутимостью и, приветливо кивнув девушкам, спустилась во двор и направилась к пристани. Щеки горели.

В расписанной под аспид беседке недалеко от ведущих к воде ступеней уже ждали София, Зоя и близнецы Ирина и Анна – дочери наместника и его первой жены, Анастасии, сестры императора. Высокие и стройные, с темными волосами, забранными наверх и уложенными завитками на висках, они напоминали Феодоре античные колонны, поддерживающие своды константинопольских дворцов.

Увидев младшую сестру, старшая, София, сдержанно кивнула. Будто появление Феодоры последней плиточкой легло в тщательно продуманную мозаику вечера отъезда, наконец, завершив ее. Плечи Софии еле заметно расслабились, и она отвела глаза. Ни один волос не выбился из ее строгой, увенчанной изысканным золотым обручем прически – в отличие от Феодоры, чьи обернутые вокруг головы косы уже успели превратиться в пушистый ореол.

Из всех сестер София была единственной, кто носил золото. В лучах заходящего солнца оно поблескивало в роскошном, украшенном сапфирами шитье, густо покрывавшем ее темно-синее церемониальное платье, и в жестких складках парчового плаща, затканного геометрическим орнаментом из восьмилучевых звезд.

Именно золотую звезду о восьми лучах, что указывала путь серебряной сове на гербе Нотара, взяла своим личным символом София.

Сидя на скамье, сестра со спокойным достоинством наблюдала, как слуги переносили в ладью наместника сундуки с вещами, большинство из которых принадлежали ей. Император пригласил свою старшую племянницу остаться при дворе после Новолетия. Сегодня золотая звезда семьи Нотара – та, чей голос за стеной оживлял заунывный текст старой летописи, час за часом, перебирая интонации и переставляя акценты, пока Феодора паяла и подкручивала, подкручивала и паяла, – готовилась покинуть отчий дом. Никто не знал, надолго или навсегда.

В шаге от Софии замерла, прислонившись плечом к резному столбику беседки, Зоя. Ее острый взгляд вскользь коснулся Феодоры, словно просветил насквозь. Серьезная и немногословная вторая дочь царевны Анастасии лишь внешне казалась безучастной.  Феодора знала, если кто и почувствует за ее волнением что-то, кроме свойственной сентябрю тоски, – это будет Зоя. Пальцы непроизвольно дрогнули на застежке сумочки.

Одинаково грациозная и в поклоне перед троном, и верхом во время охоты, Зоя предпочитала последнюю всем другим занятиям и, казалось, никогда до конца не покидала. Даже сейчас за застывшей отстраненностью статуи чувствовался нерв натянутой тетивы.

Рядом с Зоей ее полная противоположность, Ирина и Анна, облокотились на парапет беседки, глядя, как на том берегу тонет за верхушками деревьев вечернее солнце. Как не парадоксально, близнецы, рождение которых стоило жизни их матери, появились на свет, чтобы дарить радость и врачевать душевные раны. Открытые и смешливые, они мгновенно становились сердцем любой компании и, казалось, знали тысячи историй – а могли и придумать одну-другую прямо на ходу. Даже грусть Феодоры отступала в их присутствии.

Почти всегда.

Приблизившись, Феодора села на скамью на расстоянии вытянутой руки от сестер. Никто не проронил ни слова.

Зоя, Ирина и Анна были одеты в белое. Так же, как на оплечье Феодоры, узор из птичьих перьев – не жемчужный, а вытканный серебром – украшал их парчовые платья. Причудливыми арабесками ложился на драпированные накидки близнецов, чешуйками доспеха сиял на лаконичной далматике Зои. На завтрашнем торжестве всем, кроме Софии, старшим сестрам была отведена та же роль, что и младшей. А пока золотая звезда и серебряные совы молчали рядом в резной беседке на высоком берегу Волхова.

Феодора развернулась вполоборота, облокотилась на перила и опустила голову на сложенные руки. Тепло последнего августовского дня постепенно рассеивалось, и от воды тянуло холодом. По низинам собирался туман. Цеплявшееся за верхушки деревьев солнце превращало реку и небо насколько хватало глаз в полотно цвета пламени, разделенное посередине сизым силуэтом противоположного берега.

Чуть выше по течению, возносились купола Юрьева монастыря – обители новгородских Хранителей Зеркал. А рядом с ним, на высоком круглом пьедестале у самой воды – отсюда не разглядеть – старинное магическое Зеркало, которое те должны были хранить. Одно из восьми, отразивших столетия назад Новгород, где родилась Феодора, от того, другого, из мира, который было принято называть Старым. И который так завораживал маму... Уже завтра, в честь празднования Новолетия, Зеркало снова соединит с ним Новгородское Отражение. А сегодня – сократит семье наместника путь до Константинополя. Вырвет Феодору из полутемного кокона ее покоев и отправит туда, где ей придется делать вид, что ничего не произошло пять лет назад, в это самое время – и сейчас ничего не происходит.

Оставляя на оранжевой воде голубоватый след, на север, в сторону Новгорода, где между теремов на беленых подклетах уже сгущались сумерки, а над каналами зажигались праздничные огни, скользила одинокая баржа. На фоне озаренной закатом реки Феодора разглядела крошечные силуэты людей. До беседки долетели обрывки песни.

Рядом раздался проникновенный вздох.

- Может, и мы что-нибудь такое затянем? – подперев щеку рукой Ирина провожала баржу меланхоличным взглядом.

- О, я даже знаю, что! – встрепенулась Анна и набрала воздух в легкие.

- Ирина. Анна, – тихим серьезным голосом приструнила близнецов София, встала со скамьи и плавным взмахом руки расправила юбку.

Феодора поднялась на ноги следом за сестрой, выпрямилась и до боли свела лопатки, удостоверяясь, что держит спину, как полагается. По направлению к беседке шли наместник и его третья супруга с маленьким Андреем на руках.

Аглая Левконида, подарившая папе долгожданного сына, была такой же безупречной, как сам Константин, во всем что касалось внешнего фасада – крепостной стены из протоколов и обязательств, за которой жили Феодора с сестрами.

Они с папой могли быть прекрасной парой – если бы парой они были.

Аглая знала, что говорить и когда молчать, кому улыбаться и на кого смотреть строго. Доброжелательность и участие, которыми она окружала дочерей наместника, были вязкими, как смола.

Феодора вежливо сторонилась мачехи, и, сама не понимая, чего боится, убирала с ее пути любую мелочь, которая могла хранить воспоминания о том времени, когда Аглая еще не появилась в доме. И о маме.

И сейчас что-то зловещее сквозило в том, как нежно изящные руки в ярко-алом атласе обнимали одетого в синий и серебро маленького мальчика. На Новолетие Аглая Левконида оделась в красный своего отца и украсила себя ожерельем с его же золотым солнцем с рубиновым глазом в центре. В сумерках последнего летнего дня, этот красный был поднят, словно знамя над полем боя, на котором ни Феодора, ни ее сестры воевать не имели права.

Но, несмотря на горделивую осанку, сжатые в ниточку губы мачехи свидетельствовали – триумф был не так грандиозен, как ей хотелось. Константин Нотара в его идеально скроенном – черном – кафтане с приколотой на груди булавкой с серебряным совиным крылом не оставил Аглаю и ее золотое солнце без ответа – надел траур по матерям своих дочерей.

Феодора бросила быстрый взгляд на старших – ей же не показалось?

Чуть склонив голову к плечу София ждала, когда наместник с женой приблизятся. Лицо ее оставалось все так же бесстрастным. В глазах Ирины и Анны скакали бесенята – отголоски недавнего желания спеть? Зато улыбка Зои, едва заметная складочка в уголке губ, выдавала мрачное, сосредоточенное ликование.

Не показалось.

Феодора не помнила, как все спустились на пристань и отплыли к противоположному берегу Волхова. Она стояла на палубе и представляла внутри себя сосуд, в котором плавное покачивание ладьи смешивало звуки и образы – улыбку Зои, черный кафтан папы, голос Софии за стеной, глазастое солнце Аглаи, вышитые жемчугом перья в неверном свете свечей.

И перчатку, с резким, режущим ухо хрустом выталкивающую заряд за зарядом. Светящийся магией хрусталь, дробящийся в пыль – раз за разом, до бесконечности.

А завтра – сентябрь. Завтра уже сентябрь.

Сосуд внутри опасно накренился и жгучее зелье из тревоги, печали и беспомощности разлилось в груди. И тут ветер донес до ладьи стук молотков – у стен Юрьева монастыря сколачивали торговые ряды к Новолетней ярмарке. Как же мама любила ее! Как много времени они провели там вместе… Феодора вцепилась в металлическую скобку застежки сумочки, как в остатки самообладания.

На пристани семью наместника встречали. Папа вышел вперед приветствовать хранителей Зеркал. Как ни хотела Феодора проскользнуть побыстрее вдоль берега к порталу, пришло время не говорить, а вещать, не идти а шествовать. Мир за пределами усадьбы сегодня всецело принадлежал церемониям и протоколу, и ему не было дела до того, готова ли она к тому, что каждое слово будет взвешено, а каждый жест оценен.

Феодора опустила голову – сильнее, чем того требовала демонстрация девичьего смирения – и постаралась не смотреть в сторону ярмарочных балаганов, мимо которых им приходилось идти. И все равно будто чувствовала их кожей. Место, когда-то приносившее им с мамой столько радости, превратилось в ее измученном воображении в мигающее фонарями и машущее цветными лентами чудовище. А портал на высоком мраморном постаменте у самой кромки воды приближался безнадежно медленно.

Наконец, четверо из сопровождающих их чародеев-хранителей, ускорив шаг, обогнали процессию. Деревянная мостовая под ногами сменилась каменной и подвела к подножью высокой мраморной лестницы. Механически переставляя ноги, Феодора начала подниматься.

Не успела она вслед за сестрами пройти и половины ступенек, как вечерние сумерки на мгновение озарились яркой белой вспышкой – портал в столицу Восьми Отражений был открыт. Значит наверху уже делают шаг в далекий Константинополь папа и мачеха с маленьким Андреем на руках.

Когда-то и Феодору сквозь портал в своих объятиях проносила мама. А теперь она поднималась к нему по лестнице сама, с каждым шагом погружаясь все глубже в апатию.

Круглое Зеркало высотой в человеческий рост в массивной раме, выложенной мозаикой из смальты цветов четырех стихий – красного, зеленого, синего и белого – парило в воздухе, едва касаясь верхней площадки постамента. По обе стороны от него почтительно склонили головы хранители. Вместо отражения за подрагивающим, как водная гладь, старинным выпуклым стеклом виднелся ночной сад, освещенный фонарями и факелами в руках встречающих. Наместник с женой и сыном, София и Зоя были уже там. Ирина и Анна готовились к переходу.

Дождавшись своей очереди, Феодора по привычке прикрыла глаза и шагнула сквозь портал. По коже пробежал легкий озноб – и сменился обволакивающим теплом южной ночи. Она прошла вперед в рассеянном всполохами огня полумраке, встала рядом с сестрами и, глядя прямо перед собой, замерла в ожидании окончания официальных приветствий. За ее спиной слуги спешно передали сундуки с вещами, и площадка перед Зеркалом опустела.

Не вслушиваясь в речи чиновников, четыре чародея в длинных белых туниках и плащах с таблионами в цветах стихий переместились к порталу. Константинопольские Хранители Зеркал, молчаливые, как призраки, которым нет дела до придворных церемоний, действовали согласно своему собственному, куда более важному ритуалу. Теперь, когда последние высокопоставленные гости завтрашних торжеств прибыли в столицу, пришло время открыть проход – не просто между Отражениями, а между мирами. Феодора услышала тихий гул и почувствовала сначала легкую но постепенно нарастающую вибрацию в воздухе.

Мама когда-то рассказывала, что если взглянуть в Зеркало, перед тем, как оно соединит мир Восьми Отражений со Старым миром, то в нем можно увидеть будущее. Она говорила, что на Новолетие нет точнее гадания. Кто угодно многое отдал бы за такую возможность – но кому угодно такая возможность не выпадает. Новгородцы всегда проходили через портал в последними. И мама смотрела всегда. В тот последний год – тоже.

Феодора не выдержала – и обернулась.

Зеркало поднималось вверх – очень медленно, постепенно набирая скорость – и поворачивалось стеклом к земле. Едва взгляд Феодоры упал на него, в отражении вспыхнул яркий свет. Сперва она подумала, что это блик от факела в чьих-то руках, но уже в следующее мгновение поняла – это электрический маяк!

Старый мир?

Феодора узнала его – по картинкам из привезенных оттуда книг, по рассказам магов-переселенцев на ярмарках, по вещам, которые собирала мама – Старый мир!

Мягко но настойчиво ее будто втянуло в Зеркало, и она полетела, как птица, над изрезанным бухтами берегом, над изъеденными морским ветром белесыми коробками домов с красными, коричневыми, серыми крышами, тонущими в стремительно сгущающихся сумерках. На одной из них Феодора рассмотрела крошечную фигурку. Она резко нырнула вниз к ней навстречу – но путь ей преградило огромное, отлитое из металла человеческое лицо. От неожиданности она шарахнулась в сторону и сделала круг над рыжим от света мощных электрических фонарей хитросплетением дорожных лент, напомнившим ей контуры самолета. Плавно снижаясь, Феодора пронеслась от его хвоста к носу, между раскинутых крыльев, прямо к стоящим полукругом по сторонам проспекта двум усеянным окнами цитаделям, когда фары от проносящихся мимо автомобилей на секунду ослепили ее.

Едва зрение вернулось, она увидела отражение масляных фонарей на воде. После электрического сияния Старого мира, их тихое мерцание показалось ей неимоверно тусклым. И снова Феодора узнала место – Новгород Восьми Отражений, знакомый с детства. Она уверенно летела над запутанной сетью его каналов, огибая терема, подныривая под мосты, пока на очередном повороте ее не выбросило на широкую ярко освещенную улицу – Константинополь. И Феодора остановилась, зависла в воздухе над шумным потоком толпы, текущим между домов с полосатыми стенами из тесанного камня и красной плинфы. Со всех сторон к ней долетали обрывки разговоров, выкрики, смех, из окон неслись музыка и пение. А из переулков, невидимый никому, кроме Феодоры, наползал черный туман.

Он хлынул тяжелыми медленными волнами, затапливая мостовую, заполняя дома через открытые двери, лился тягучими струями с балконов, одного за другим захватывал в плен прохожих. Касаясь людей, туман, как будто вытягивал из них весь цвет, заменяя его расползающейся по коже, волосам, одежде тьмой настолько плотной, что она поглощала любые падающие на нее блики, лишая человеческие фигуры присущих им форм и объемов, заставляя их казаться плоскими контурами, залитыми непроницаемой чернотой.

Всякое движение постепенно сошло на нет, стих смех, оборвались на полуслове разговоры. Бурный людской поток сменился студенистой трясиной черного тумана, в которой замерли силуэты тех, кто только что наполнял эту улицу жизнью.

От ужаса у Феодоры перехватило дыхание. Она попыталась отступить назад, но ее ноги не нашли под собой опоры. В панике она вскинула перед собой руки – и увидела перчатку. В ту же секунду будто из ниоткуда появился магический механизм. Широко раскрыв глаза, Феодора завороженно следила, как он складывался вокруг ее ладони и запястья, от самой мелкой пружинки до браслета-барабана с прорезями. Негромко постукивая при соприкосновении, деталь за деталью находила свое место. Машинально Феодора заметила разницу – между тем, как собирала механизм сама и тем, как он хотел быть собранным.

Наконец, с тихим звоном заряженные магией хрустальные шарики встали в каморы – и в ту же секунду сотни почерневших голов резко повернулись в ее сторону.

Феодора схватилась за наруч. Огненный шарик сформировался в ладони почти мгновенно. Торопясь, она размахнулась и запустила его в толпу теней. Сорвавшийся с руки Феодоры сгусток пламени – гораздо мощнее того, что ей удалось создать дома – с силой отбросил ее назад, закрутил в воздухе, заставил потерять ориентацию. Но она успела увидеть, что ни в кого не попала – чуть всколыхнувшись, туман без вреда для себя поглотил магический заряд. Сердце сжалось от страха.

Как по команде черные силуэты пришли в движение. В полной тишине все разом они ринулись вперед, карабкаясь друг другу на плечи, стараясь во что бы то ни стало дотянуться до нее. И когда Феодора уже была уверена, что у них это получится, пришла помощь. Она почувствовала, как кто-то невидимый обнимает ее за плечи и талию. Четыре призрачные руки красного, синего, зеленого и белого цветов соткались прямо из воздуха и легли на ее перчатку. Незнакомые девичьи голоса наперебой зашептали на ухо.

- … ты пытаешься кидать ладонью. Позволь ему соскользнуть к пальцам. Держи руку мягче. Локоть на одну линию с целью. Глубоко вдохни и на выдохе – бросай. Давай попробуем еще раз…

Неизвестные привычно легко потянули ее руку назад, заставляя сделать замах.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

2 из 6