Глава 8: Глава 7. Кокон тишины

Глава 7. Кокон тишины

126

0

Sот sincerely_jia
Поделиться

Пощёчина от тётушки Лэн Вэньцю была неожиданной, но вполне оправданной.

— Ты снова забыла, что юной наследницы Мэн больше нет? — строго сказала она.

Я почувствовала жгучее покалывание на щеке.

— Ты уже видела, к чему это приводит, и всё равно выбрала кровь Мэн вместо нашего обета.

Взглянув на алый след, что остался на ладони, тётушка спокойно вытерла кровь о чистый край моей одежды.

Мне хотелось сказать, что если бы не этот «мясник» во мне, Лэн Суяо уже была бы мертва. Но я смиренно промолчала. Она была права. Я позволила гневу опередить рассудок, когда выбрала путь жестокости, которому меня научил отец. Он всегда твердил, что я должна быть сильной, сильнее остальных, дабы уберечь тех, кто мне дорог.

Я отпустила голову демоницы и окровавленной рукой вынула из волос первую серебряную буяо.

— Пока кровь Мэн не подвластна обету, я не могу оставаться жрицей этой обители, — мой голос прозвучал на удивление спокойно, лишённый всяких эмоций, как и подобает той, что призвана служить сосудом Богини.

Пряди свободно упали мне на плечи. Следом полетел расшитый лунами пояс, главный символ Юэшэн Лэн, и даже обувь. Лишив себя всех жреческих атрибутов, я передала их Лэн Суяо, прозвенев браслетами. Когда в семье Лэн рождается дочь, ей надевают серебряные браслеты, которые снимают только после смерти. Они — единственное, что могло остаться при мне.

— Но Лэн-цзэ, а как же… — протянула преемница с негодованием.

— Сегодня мне нельзя возвращаться домой, — ласково ответила я. — Позаботься о Ли Тао, пока меня нет, ладно?

Выполнив уважительный поклон перед тётей и Лэн Суяо, я пошла прочь, чувствуя, как неровные камни тропы впиваются в подошвы. Для того, кто не привык ходить босиком, каждый шаг по холодной земле причинял дискомфорт. Но это было необходимо.

Не выпуская до смерти напуганную курицу из рук, ты зашагал вслед за мной.

Я выставила руку вбок.

— Лэн Суяо тоже умеет варить отвар, — отрезала я, преграждая тебе путь. — Если попросить её сделать послаще, то она сделает. Теперь она будет заниматься лечением Ван-гунцзы.

Ты шумно фыркнул и закатил глаза с таким видом, будто с тобой сейчас поступили максимально несправедливо.

— Ну и как долго наша сяньцзы будет скитаться разутая? Я, между прочим, не давал своего согласия на смену лекаря. А если за это время кольцо привыкнет к слащавому отвару и перестанет меня слушаться? Кто потом будет виноват?

Развернувшись, я пошла прочь.

— Я буду медитировать в уединении столько, сколько потребуется, — бросила я напоследок. — Пока не усмирю разум и сердце. И ещё: Ван-гунцзы стоит знать, что в Обитель нельзя приносить живность. Тем более, чтобы съесть её.

— Нет, ну это уже перебор. А если я не собираюсь её есть?

Я всё же обернулась.

— Собираешься.

***

Небо продолжало греметь, однако серые тучи до сей поры не пропустили ни единой вспышки. Дождь так и не смог отмыть въевшуюся в серебряные одежды кровь.

Рассвет я встретила в Инеевом укрытии, чьи каменные стены, казалось, вытягивали само тепло жизни из моих костей. Я сидела в позе лотоса на ледяном полу. Мои пальцы, сложенные в мудру, уже давно потеряли чувствительность, а дыхание вырывалось изо рта облачками пара, пока я повторяла сутру очищения сердца.

Найти в себе ту точку покоя, где затихает рокот «барабанов Мэн», оказалось труднее, чем во все предыдущие разы. Пещера отторгала меня своим холодом вместо того, чтобы дарить умиротворение. Перед глазами по-прежнему стояла отрубленная голова демоницы.

Легенда гласила, что основатель Юэшэн Лэн обрёл познание в этой самой пещере, увидев свет Богини, когда сидел лицом к стене. Сейчас на этом месте стоял алтарь духу Ханьмо, над которым висела табличка с поэмой, пересказывающей эту историю.

Наверное, основатель смог стать лучшим мастером Инь просто потому, что его сердце изначально пребывало в покое, несмотря на смятение вокруг. Даже если мне никогда не достичь его уровня совершенства, я обязана стараться усерднее. За свою жизнь я потеряла столько, что право служить Богине осталось единственным, что я ещё могла сохранить. И ради этого я была готова сидеть неподвижно, пока конечности не покроются инеем.

Шорох у входа сбил меня с мысли.

— Ох, и не быть же мне императором, иначе запретил бы строить храмы в горах, — жалобно произнёс ты, переводя дыхание. — Подумать только! Десять тысяч ступеней до обители и ещё две тысячи досюда. Кощунство!

Я не разомкнула веки, даже когда почувствовала, как рядом на камни упало что-то шуршащее.

— На, подложи солому под себя, Мэн Цуэр, — приказал ты необычайно серьёзно. — Будет немыслимо, если целительнице самой понадобится помощь, когда она сляжет с лихорадкой.

— Ван-гунцзы обознался, — бросила я, не прерывая медитации. — Мэн-гунян мертва.

Само упоминание этого имени вызвало у меня странное, неприятное ощущение. Словно это обнажало мою душу.

Ты так шумно выдохнул, что я без труда представила, как ты вдобавок закатываешь глаза.

— Будь она мертва, Лэн Цуэр не пришлось бы здесь отсиживаться.

Я услышала треск, когда ты поднёс хуочжэцы к древесине. Вскоре по стенам пещеры заплясали тени, а холод начал неохотно отступать, сменяясь запахом костра и дыма. Каждое прикосновение тепла к моей коже казалось предательством.

— И, между прочим, — деловито начал ты, будто тебя действительно задело моё отношение, — Нама моей курице очень даже обрадовалась. Да так, что изволила лично сопроводить меня сюда, пока все остальные играли в молчанку. Даже А-Тао не выдал, представляешь? Хоть умоляй, хоть подкупай — не проговорился, где у вас тут принято прятаться от остальных во имя великой добродетели. Признаюсь, дисциплина в этом храме крепче, чем именитые кони Мэн. И в бою не подведут и наездника переживут.

Я ничего не ответила, посчитав, что если буду и дальше хранить молчание, ты рано или поздно сам поймёшь, что тебе здесь не рады.

Но, как назло, ты начал чем-то хрустеть.

Приоткрыв глаза, я увидела, как ты методично и не спеша чистишь варёное яйцо, складывая скорлупу себе в ладонь.

— Видишь? — удовлетворённо произнёс ты, рассматривая идеально очищенное яйцо. — Среди всех моих прославленных злодеяний нет ни одного, связанного с причинением вреда животным. Так что не надо приписывать меня к лисам-разорителям курятников.

Ты протянул его мне.

— Никогда не думал, что ради одного завтрака придётся приложить столько усилий. Я долго выслеживал, где же эта пернатая откладывает яйца.

Я не шелохнулась. Тогда ты без всякого смущения вложил яйцо мне в ладонь. Я молча опустила его на землю и вновь сложила пальцы в мудру.

Несколько мгновений ты смотрел на него так, словно пытался понять, кто из нас двоих упрямее. Но потом поднял яйцо и с невозмутимым видом сдул с него пылинки.

— Какая расточительность, — шмыгнул носом ты, после чего спокойно съел его сам. — Правило двух вдохов. Если поднять еду раньше, чем сделаешь два вдоха, значит, она ещё не грязная.

— Погаси огонь и уходи.

Вместо этого ты поудобнее уселся и вытянул ладони вперёд, грея их над пламенем. Отблески света плясали в твоих зрачках. Пришлось действовать самой. Одним взмахом руки, не разрывая мудры, я призвала резкий вихрь, который погасил костёр.

Ты замер в недоумении.

— Ладно, пусть будет по-твоему, — ты примирительно поднял ладони. — В темноте так в темноте. Но скажи, ты ведь знаешь какую-нибудь сказку? За годы скитаний я понял одно: золото в карманах не удержишь, а вот хорошую историю можно унести с собой куда угодно. Ну же, не жадничай!

Я задумалась. Старшую жрицу учили толковать знамения, а не плести небылицы для случайных гостей. Да и как я могла рассказать то, чего никогда не знала? В моём детстве были тренировки до кровавого пота и долгие медитации по усмирению сердца и разума, но никак не истории перед сном со счастливым финалом.

— Что именно ты хочешь услышать, Цилин? — горькая усмешка тронула мои губы. — Сказку про великого государя, который так сильно ненавидел одну женщину, что сжёг её дом и вырезал весь род? Или, может, притчу про мать, которая так усердно топила свою дочь в ледяной реке, что та разучилась дышать, но так и не смогла захлебнуться?

Ты замахал руками, отгоняя мои слова, как назойливых мух.

— Фу, ну и сказки… Прямо как отвары, которыми ты меня травишь по вечерам.

Глядя на дымные кольца, тающие под потолком, я видела, что твоё лицо утратило привычную беззаботность. Ты открыл рот, чтобы что-то возразить — возможно, признаться, что собственное настоящее не слаще моего прошлого. Но в результате просто тряхнул головой, прогоняя лишние мысли.

— Нет, так дело не пойдёт, — ты помотал головой. — Я пытался дать тебе шанс блеснуть красноречием, честно! Но раз уж сяньцзы безнадёжна, придётся самому спасать положение. На этот раз в центре моего рассказа — сам Король обезьян, который подарил своего сына морю.

В воздухе разлетелся сладкий, дразнящий запах медовых шариков из орехов и семян, когда ты достал мешочек из рукава. Я почувствовала их вкус ещё до того, как ты жадно положил первый себе в рот, на сей раз не предложив мне. Он прилипал к нёбу так, что приходилось долго жевать, но даже небожителям такая сладость приходилась на зависть. Лэн Вэньцю готовила их, когда чувствовала, что повела себя весьма сурово, потому что знала: они мои любимые.

Желудок шумно проурчал, но я сильнее сжала пальцы в мудре и закрыла глаза, борясь с искушением.

— Так вот, сыновей по сути было-то у него двое, и он отдал младшего, — ты задумчиво прожевал ещё один медовый шарик. — Хотя какое там «отдал»? Променял. На дюжину корзин с рыбой и устрицами. Не спрашивай зачем ему это. От столь прожорливого человека я бы не ожидал меньшего. Причём даже не лучшую рыбу, дома такой кота кормят.

Дождь стал лить с новой силой. Рассевшись поудобнее, ты продолжил, с той же уверенностью, что и сплетник на базаре.

— Сын ему, кстати, этого никогда не простил. Он ещё долго жаловался на свою участь. Постоянно ныл и ныл, что, видите ли, море ему солёное. Ветер слишком сильный. Дождь — мокрый. И ведь нет чтобы просто быть благодарным человеку, который его вырастил. Стоило Королю обезьян его позвать, так он прибежал как миленький. «Отец есть отец» говорил он…

Рассказ резко оборвался, оставшись за внезапно появившимся барьером. Я вернула руки на колени, вновь погружаясь в кокон тишины. Слышать, как ты отчаянно колотишь серебряную стену, приносило почти садистское удовлетворение: ты заперт снаружи, я — внутри.

Но удары прекратились слишком быстро.

Я приоткрыла глаза, чтобы проверить, ушёл ли ты, и едва не вскрикнула. Ты сидел на корточках в цуне от меня. Кольцо ехидно пульсировало, словно довольный зверь, доедая остатки моей защиты.

— Отойди, — пригрозила я, понизив голос.

— Даю слово, отойду, Мэн-гунян, — но вместо этого ты подался вперёд, сокращая дистанцию. — Впервые за долгие годы, Кольцо ослабило свою хватку. Надеюсь совсем скоро я смогу от него избавиться. Не знаю, как оно на это отреагирует. С момента, как оно выбрало меня в Храме Молчания, я никогда не снимал его. Поэтому мне нужна помощь. Обет Лэн не удержит обезумевшего зверя, а вот «мясник» Клана Летающих Топоров — вполне.

Ты был слишком близко, настолько, что я не могла свести глаз с твоих губ, на которых блестели остатки мёда. Я хотела тебя оттолкнуть, но ещё сильнее — узнать, что же ты собираешься делать дальше, когда я откажусь. Как далеко готов зайти.

— Мэн Цуэр не существует, — отрезала я.

Это убеждение столько раз спасало меня прежде. Но теперь я сама не верила тому, что говорю.

Твой взгляд был прикован к моим щекам, что предательски раскраснелись. Сократив дистанцию ещё больше, я поняла: ты выигрываешь. Ты заставляешь меня оправдываться, смущаться, робеть. Ты вытягиваешь дочь Мэн наружу из кокона бесстрастия не силой, а наглостью.

— Есть лишь Жрица Лэн, чей путь…

Не дав мне договорить, ты накрыл мои губы своими. Дрожащей рукой я попыталась отстранить тебя и в итоге замерла, не зная, как быть.

Я ожидала, что внутри запылает праведный гнев Жрицы. Но вместо этого твоё дыхание смешалось с моим, и на мгновение всё, о чём я могла думать, стало о липкой сладости на твоих губах.

Матушка учила, что я сосуд Богини, наполненный её чистой лунной энергией. А Луна не знает земных страстей и не имеет привязанностей. Она не гневается и не желает, и уж тем более не пытается дотянуться до солнца.

Небо снаружи разразила белая молния. Внутри всё обледенело от ужаса. Богиня, что же я делаю? Я не должна повторять ошибок матушки. Однажды она уже позволила чужаку войти в её сердце, а потом от сжёг её хам.

Ладонь с размаху встретилась с твоей щекой. Хлёст от пощёчины эхом разлетелся по пещере.

— Вон из моего храма, — яростно прошипела я, вскакивая на ноги. — Чтобы к вечеру тебя здесь не было.

Не глядя на тебя, я направилась к выходу.

Дождь снаружи так и не объявил о перемирии. Одежда мигом промокла насквозь, прилипая к телу и тяжело свисая.

Я шла не имея понятия, куда направляюсь, чувствуя каждый выступающий камень на местами разбитых и заросшими мхом ступенях. Ноги по привычке несли меня вперёд, но дорога домой мне была закрыта.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

8 из 33