Глава 12: Глава 11. Тайный язык девушек (I)
Глава 11. Тайный язык девушек (I)
126
0
— Какая разница?! — я топнула ногой так сильно, что рыжая пыль на каменных плитах взметнулась вверх. — Отец, ты же воин! И я тоже!
Такая выходка ничуть не возмутила его. Мэн Ханьдэ, отдавая должное своему вежливому имени «Улыбчивый генерал», мягко усмехнулся. Его пальцы коснулись струн гуцина, извлекая чистый, глубокий звук, который, казалось, должен был меня успокоить, но лишь подлил масла в огонь.
— Прежде чем метнуть клинок, нужно отточить слух, — он подтянул колок и, сверившись с цзяньцзыпу, взял новую ноту. — Подумай ещё раз над моей загадкой, Цуэр. Что рождается в тишине, но решает исход прежде, чем поднят клинок?
— Я ненавижу загадки! — отрезала я. — Это пустая трата слов. Они что помогут мне сбить ястреба в небе или отразить удар врага?
Прямо за моей спиной, подобно назойливому злому духу, возникла Фань Гуаньюй. На ней было ханьфу бледно-персикового оттенка — цвета, которым её клан пытался подражать нашим рыжим скалам, а в волосах поблескивала заколка в виде горной камелии — символа Шаньча Фань. В её родной туманной Линьюнь этот оттенок, может и казался живым и сочным, но здесь, среди Алых Скал, он выглядел выцветшим, как старая тряпка, забытая на солнцепёке.
— Прошу прощения за моё вмешательство, Мэн-цзунчжу — она сложила руки перед собой и совершила изящный, напущенный поклон, прежде чем продолжить. — Осмелюсь предположить, что правильный ответ «замысел» — тонкое искусство стратегии, рождающееся в тишине ума и направляющее исход всякого противостояния.
Мэн Ханьдэ поднял на неё взгляд, и его губы тронула та самая неизменная добрая улыбка.
— Верно, Фань-сяоцзе! Образованность — это тоже оружие, и порой куда более острое, чем меч. Раз ты отгадала, скажи: что привело тебя ко мне? Какова твоя просьба?
Она снова склонилась в глубоком, идеальном поклоне. Каждое её движение было выверено, словно она репетировала его тысячу раз.
— Мне ничего не нужно от хозяина Медного Сердца, кроме его благорасположения, — пропела она. Лёгкий ветер коснулся прядей её волос, что свисали над светлым и юным лицом, словно раскрывшийся бутон белого лотоса.
Меня едва не вывернуло.
Со слов отца, он велел именно мне обучать Фань Гуаньюй техникам нашего клана потому что среди дядей и кузенов я — единственная женщина, которой дозволено держать оружие. Хотя от меня не укрылось, что это в первую очередь акт жалости по отношению ко мне. У младшей госпожи этого дома столько дел и ответственностей, что времени заводить друзей просто не оставалось.
Но эта святоша была чужой, развивала исключительно внутреннюю культивацию, и я не понимала, почему должна тратить драгоценное время на неё, если она толком не могла поднять копье и с детства обучалась только с «правильным» оружием, которое дозволено барышням для самозащиты.
Отец, всё так же извлекая новые, отдельные ноты на гуцине, вновь обратился ко мне, прекрасно зная зачем я пришла.
— Цуэр, я готов дать тебе ещё один шанс. Если отгадаешь следующую загадку, я выслушаю тебя с особым вниманием. Ты ведь хотела о чём-то попросить? Должно быть дело особой важности.
— Не нужно, — буркнула я, резко развернувшись.
Это была уже моя третья попытка отослать Фань Гуаньюй обратно, и он продолжал дразнить меня, предлагая играть по его правилам. И что мне теперь смотреть, как Фань Гуаньюй опять сияет своим умом на моём фоне?
Я стремительно зашагала прочь из павильона, не желая больше видеть ни его понимающей улыбки, ни кроткого облика этой святоши. Фань Гуаньюй, отвесив последний учтивый поклон главе клана, поспешила следом за мной, сохраняя на лице всё то же невозмутимое и правильное выражение.
Она была воплощением всего, что я презирала: спокойная, непоколебимая и послушная. Тогда, в пятнадцать лет, я и представить не могла, чем обернется моя ненависть к ровеснице, которая пожаловала к нам на полугодовалое обучение боевому искусству.
Ускорив шаг, я надеялась оставить её позади, но эта девица была словно приклеенная ко мне. Куда младшая госпожа — туда и она. Я почти перешла на бег по крытой галерее, но стоило замедлиться, как и шорох её подола стихал, подстраиваясь под мой ритм. Эта её манера быть моей тенью, соблюдая безупречную дистанцию в три шага, не обгоняя и не отставая, раздражала сильнее, чем открытый вызов.
Справа от галереи разверзлась пропасть. Наши Алые Скалы уходили вниз на сотни метров, расцвеченные полосами оранжевого и багряного, словно застывшее пламя земли. Со дна каньона, на тяжёлых железных цепях медленно поднимались корзины привезенные торговыми караванами. Скрежет механизмов перекрывал свист ветра. Огромные плетёные корзины с рисом, укрытые рогожей, медленно поднимались вверх, на кухню резиденции «Медное Сердце». Одна из корзин качнулась, задев острый выступ скалы, и поток белого риса хлынул вниз, исчезая в рыжем мареве каньона.
Всё величие клана Мэн, неприступные стены нашей крепости и слава непобедимых воинов — всё держалось на таких вот «подачках» с равнин. Мы были хозяевами скал и мастерами войны, но оставались рабами собственных желудков и отец продолжал «улыбаться» купцам Жуань, кланяясь им за каждую горсть риса.
Клан Фань «Горной Камелии» славился тем, что располагался на Сычуанской равнине, в местности, где выращивали персики, рис, лекарственные травы, чай и разводили декоративных птиц. Их товар высоко ценился, но между Линьюнем и Чиянь Ди не было прямых дорог — лишь шаткие горные мосты и узкие тропы полные разбойников, по которым не пройдёт ни один караван. Чтобы продать нам свой товар, торговцы с земель клана Фань были вынуждены идти в обход через земли Жуань Священного Древа, делая крюк в сотни ли и платя двойную пошлину, что завышало конечную цену, делая низкокачественный товар Жуаней более выгодным.
У них не было выбора, ведь прямо под моими ногами ревели горные потоки, несущие талую воду ледников в их «персиковый рай». Клан Мэн держал клан Фань за горло: стоило лишь перекрыть русла или отравить истоки, и их цветущие поля превратились бы в пустошь.
Мы душили их жаждой, а клан Жуань — налогами.
Больше всего я искренне желала видеть наш клан самодостаточным, а не зависящим от чужой милости, будь то еда или навязанные ученицы. Дойдя до своих покоев, не оборачиваясь, я шагнула внутрь и с силой захлопнула дверь прямо перед носом Фань Гуаньюй.
Мужчинам клана не дозволялось даже дышать рядом с этой красавицей, чтобы не запятнать её честь, но это не значило, что я должна делить с ней каждый вздох.
— Сяоцзе вернулась! — служанка, Лунсуй, подбежала ко мне, едва я переступила порог.
Я обессиленно опустилась на табурет и прижала ладони к вискам, пытаясь унять пульсирующую боль в голове. Случайно коснувшись уха, я убрала выбившийся локон и заметила на кончиках пальцев тёмный след. Вытащив из рукава платок, я принялась тереть кожу, но пятно лишь размазалось, въедаясь в поры.
— Ох, сяоцзе, краска опять потекла, — с ужасом прошептала Лунсуй.
Сердце пропустило удар. Я вскочила и бросилась к бронзовому зеркалу. В тусклом металле отразилось раскрасневшееся от злости лицо и белое клеймо — проклятье, что преследует дочь Мэн с рождения. У виска пробивалась тонкая, как паутинка, прядь мертвенно-белого цвета.
Лунсуй достала маленькую шкатулку из черного дерева и тонкую кисть из потайного ящичка в комоде. Внутри томилась густая смесь. Лунсуй принялась осторожно наносить состав на смывшийся клочок на моих волосах.
В зеркале я заметила свою постель, застеленную чёрным шёлком. Этот цвет должен был скрывать мой позор. На чёрном менее заметны следы, что оставляет после себя краска. В Чиянь Ди белый считался проклятием: он принадлежал либо старикам, чьё время истекло, либо покойникам. Волосы, отмеченные печатью чистой Инь, были клеймом. Если бы кто-то узнал, что будущая Госпожа Клана Летающих Топоров носит в себе эту «мертвую» силу, всё уважение к нашему роду рассыпалось бы так же легко, как тот рис в каньоне. Даже отец не смог бы меня защитить от суеверных мужей, которые закидали бы меня камнями до смерти, чтобы не навлечь беду на свои семьи.
Я с силой опустила руку на столик, и удар прозвучал так громко, что Лунсуй подпрыгнула, выронив кисточку и та покатилась по полу, оставляя жирный тёмный след.
— Раз я будущая владычица этого клана, мне придётся вести дела даже с теми, кто вызывает у меня желание схватиться за Тяньле, — озвучила я вслух свои мысли.
Барышня, что смотрела на меня в отражении, при всей своей привлекательности не могла сравниться с «правильной» и «чистой» Фань Гуаньюй, которая сейчас наверняка ожидала за дверью, словно преданная псина. Уже в столь юном возрасте её нарекли Чжэндао-цзюнь, госпожой Истинного Пути, и ходили слухи, что её ци настолько чиста, что во время медитации вокруг распускаются цветы.
Люди поговаривали, что она была той самой дочерью, о которой мечтал каждый отец. Весь мир воспевал о её почтительность главе клана Фань, чья глупость могла сравниться лишь с его спесью. Она безропотно сносила старческие капризы отца, терпела его расточительство и ошибки в управлении и подносила чай с таким благоговением, будто он был перерождённым небожителем.
Сунь-цзы говорил: «Покорить чужую армию, не сражаясь — вот верх совершенства».
Зачем мне самой пачкать руки? Если я не могу выгнать её силой, я создам условия, в которых её собственная «правильность» станет для неё ловушкой.
Наполнившись этой решимостью, я резко встала и направилась к двери. Я собиралась распахнуть её и заявить, что буду обучать Фань Гуаньюй, но на своих условиях — таких, от которых у неё заноют даже кости. Однако стоило мне толкнуть створку, как я едва не врезалась в человека, стоявшего на пороге.
На сердце похолодело и я замерла скованная страхом. Передо мной стояла Лэн Бинхуа.
Матушка была словно вершина горы Ханьмо, холодная и непостижимая — жрицей чьи одеяния были сотканы из серебряного лунного света, а чёрные подобно полуночи волосы были украшены серебряными буяо с цепями, что позвякивали ударяясь между собой от лёгкого дуновения ветра.
Она чуть опустила взгляд на меня и я невольно поёжилась. Если отец был генералом, то матушка была стихией, которую невозможно обуздать. Каждая женщина знает, что рано или поздно ей суждено стать чужачкой среди чужаков: после цзили ей дадут новое имя, подберут мужа и она перестанет существовать внутри своей семьи, ведь будет продолжать чужой род. Она не унаследует ничего, кроме того, что родители собрали ей как свадебную дань, а после смерти её табличка останется в родовом храме мужа.
И именно по этой причине Лэн Бинхуаникогда не стремилась стать частью клана Мэн. Несмотря на годы жизни в «Медном Сердце», она оставалась Старшей жрицей Богини, что светит на вершине Ханьмо, сохраняя за собой свои земли как старшая дочь рода Лэн, где в нынешнем поколении не довелось родиться мужчинам, и ту решительность, которая заставляла даже самых суровых воинов клана Мэн склонять головы перед ней.
— Если ты полагаешь, что горный скакун на твоих одеждах определяет черту дозволенного, — равнодушно сказала она, — то спешу сообщить: не тебе решать, кому позволено переступить порог этого дома и когда его покинуть. Есть вещи, которые происходят независимо от того, нравятся они тебе или нет.
И если гнев Улыбчивого генерала был подобен летней грозе — громкой, но быстротечной, то гнев Лэн Бинхуа был подобен медленному замерзанию воды в трещинах скал, что в итоге раскалывает даже самый крепкий камень.
— Матушка, я лишь хотела… — начала я было, но она коротким жестом пресекла мои оправдания, не желая даже делать вид, будто ей есть до этого дело.
— Сегодня ночью ты исполнишь Лунный танец, — отрезала она, вложив в мои руки одеяние из тончайшего тёмно-серого шёлка с серебряной вышивкой.
— Я — воин, а не…
Лэн Бинхуа хватило одного бесстрастного взгляда, чтобы слова застряли у меня в горле.
Я до сих пор помнила вкус крови во рту и жжение в плечах после последнего месяца, проведённого в Лунном храме, где она ударами бамбуковых палок выбивала из меня «грубость Мэн», пытаясь вытесать послушную жрицу. Раз в год она заставляла меня проводить один лунный цикл вместе с ней в святилище — в дни, когда клан Юэшэн Лэн праздновал середину осени. Раньше, когда я была помладше, отец совершал это «паломничество» вместе с нами, но чем старше я становилась, тем меньше времени он находил, чтобы интересоваться жреческими делами.
— Ты — дочь рода Лэн, — сказала матушка, не оставляя места для возражений. — И ты исполнишь свой долг перед Богиней.
— Мэн-фужэнь, — раздался за спиной вкрадчивый, чистый голос Фань Гуаньюй. Она выступила вперед, как всегда вовремя и как всегда безупречно. — Если позволите, я могла бы сопровождать танец вашей достойной дочери игрой на сяо. Я долго обучалась этому искусству и буду почтена если дозволите помочь в ритуале.
Матушка медленно перевела взгляд на неё, изучая гостью, словно стараясь разглядеть за внешней кротостью тень дурных помыслов. Для жрицы Лунный танец был нитью, связующей землю с небесным чертогом. На нём могла присутствовать любая женщина, будь то госпожа или служанка, но чтобы участвовать в нём… Я была уверена, что матушка откажет ей.
Но вместо этого Лэн Бинхуа молча кивнула, не пошевелив ни одной мышцей лица. Это был предел тех эмоций, которые она была способна выразить. На этом она развернулась и ушла, шурша одеждами.
Лишь тогда стало заметно, что она чуть припадает на правую ногу. Скользкий моста, соединявший её павильон с залом для медитаций, коварно предал Старшую жрицу во время недавней бури, переломав пару костей, что из-за сильной внутренней культивации и слабой внешней, срастались медленно.
В тот момент я хотела задушить Фань Гуаньюй. Она увидела, что я ненавижу эти ритуалы и жреческие танцы и решила отомстить за попытку вышвырнуть её из Медного Сердца. И я была не намерена оставить это просто так. В моём доме она будет играть по моим правилам, а не наоборот.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!