Глава 14: Глава 13. Тайный язык девушек (III)

Глава 13. Тайный язык девушек (III)

126

0

Sот sincerely_jia
Поделиться

Уже на следующее утро я поняла, насколько преувеличены были слухи об одаренной младшей дочери из клана Шаньча Фань. Та, что в юном возрасте достигла уровня культивации, превосходящего старейшин, посвятивших этому всю жизнь, была неспособна залезть даже на самого спокойного из коней, что были в Медном Сердце. То у неё седло переворачивалось, то нога застревала в стремени, и лошадь начинала шагать, заставляя девушку прыгать за ней. И как только я подумала, что вот, у неё наконец получилось, она шлёпнулась на землю, поднимая оранжевое облако пыли.

Я ударила себя рукой по лбу. На этой кобыле только детей тренировали.

— Вставай, — сухо бросила я, уже сожалея, что отказалась от первоначальной задумки обучать её стрельбе из лука. — Или ты ждёшь, что я подам тебе руку и стряхну с тебя пылинки, как твои служанки в Линьюнь?

Ещё никогда в жизни мне не доводилось проявлять столько терпения, несмотря на чудовищное желание забросить это неблагодарное дело.

— Правильные барышни ездят в паланкинах или вообще сидят дома и вышивают. Но в Медном Сердце ты не барышня. Здесь ты либо всадник, либо падаль под копытами. Лезь снова на коня. Живо.

Старая кобыла по кличке Лисица томно вздохнула. Она повидала на своём веку десяток адептов, но, кажется, моя попытка не сорваться на бестолковую девицу утомляла её больше, чем любой затяжной марш-бросок.

Фань Гуаньюй ухватилась за луку седла и снова подтянулась. На её бледной щеке красовалось рыжее пятно, а волосы прилипли к вспотевшему лбу. Видеть её такой «неидеальной» было весьма непривычно, словно это делало её совершенно другим человеком.

На противоположной стороне площадки Сяожун-цзянцзюнь сегодня не улыбался. Он сверлил мне спину своим взглядом, выжидая момента, когда я перейду черту дозволенного. Ради этого Мэн Ханьдэ даже лично взялся за тренировку адептов, и это не сулило ничего хорошего. Юноши наматывали круги с измученным видом, молясь, чтобы Небеса обрушили на голову главы клана любые неотложные дела.

— Ты вообще слышала, что я сказала? — зашипела я, теряя терпение. — Перестань обдумывать каждое действие! Залезай, как я учила. Махом. Как мужчина.

Фань Гуаньюй резко, почти яростным движением закинула ногу, оказываясь в седле. В груди у меня на мгновение потеплело от чего-то похожего на гордость. Стоило бы заставить её слезть и заново отработать то, как она седлает кобылу, но я быстро отказалась от данной затеи. Не хотелось обнулять прогресс так быстро.

— Один удачный прыжок в седло не делает всадником. Спину прямо! — скомандовала я, подбирая с земли длинный тренировочный шест. — И прижми ноги. Кони Чиянь Ди чувствуют ци каждого и способны найти своего всадника даже за сотню ли. Лисица не слушает твои слова, она понимает твой ритм. А сейчас ты её сбиваешь с толку своим сердечком испуганного фазана, которого вот-вот пустят в суп.

Я слегка ударила шестом по крупу Лисицы, заставляя её лениво переставлять копыта. Фань Гуаньюй обеими руками вцепилась в край седла, словно от этого зависела её жизнь.

— Поводья держи! — я наотмашь хлестнула её по пальцам.

Девушка шикнула, но поводья всё же подобрала. С другого конца площадки донесся крик главы Мэн, подгоняющего учеников, и я почти была уверена, что расслышала собственное имя. Чтобы хоть как-то отвлечь внимание Сяожун-цзянцзюня, я беззаботно закинула шест себе на плечи, свесив руки, и спросила:

— Знаешь ли ты, почему в Медном Сердце мы разводим только эту породу? Почему не берём лёгких скакунов с равнин или выносливых пони северных границ?

Фань Гуаньюй выпрямилась и набрала воздуха в грудь, как если бы ей предстояло доказать свою рассудительность перед собранием старейшин.

— Каждый великий клан обосновался там, откуда их техника самосовершенствования черпает исток, — её голос подрагивал от напряжения, пока она старалась удержаться в седле, но отвечала девушка размеренно, как подобает ученице, чьи ответы не знают промаха. — До того как Шижань Юаньцзюнь открыла вашему первопредку секрет культивации, люди этих земель были кочевниками. У них не было ни городов, ни земледельцев, только скалы и степи, вечно заставляющие отстаивать право на жизнь. Но благодаря Старейшине Ван они перестали бороться с этой почвой, научившись принимать её и отдавать ей в обмен часть себя. После этого родоначальник…

— Да, да. Твои познания делают тебе честь, — перебила я её, прежде чем из её уст вылетела позорная байка о том, как основатель Мэн, легендарный воин, якобы «пал ниц всеми пятью частями тела», дабы чужеземка взяла его в ученики.

В Линьюне любили красивые сказания о благородных героях, которые могут разрушить горы и повернуть реки вспять ради тех, кто им дорог, но среди Алых Скал чтили только сильнейших, и когда таковым становился туземец, это было проблемой. Туземцы всегда пытались завоевать нас.

— Но вопрос был простой, и ответ тоже, — я подтолкнула Лисицу палкой, прежде чем та остановилась. — Подобное тянется к подобному, Фань-гунян. Эти кони — плоть от плоти наших гор. Научись ими управлять, и ты начнёшь говорить на одном языке с каждым, кто живёт среди этих скал.

Я посмотрела в сторону отца. Мэн Ханьдэ поправил копьё в руках ученика и коротким кивком велел ему атаковать боевой манекен. На этот раз удар вышел куда чище. Отец с размаху хлопнул юношу по плечу — так, что тот едва не врезался в манекен. Сколько я себя помню, он всегда был таким: поддерживал, даже когда ученик был вершиной бездарности, и верил, что со временем всё можно исправить. Когда-то он так же тренировал и меня, невзирая на недовольство матушки. И каждый раз, когда я падала и кричала, что с меня хватит, он протягивал мне руку, вынуждая подняться.

До нас донеслись отголоски его смеха, тёплого и искреннего. Фань Гуаньюй проследила за моим взглядом.

— Мэн-цзунчжу очень идёт эта улыбка... — негромко сказала она, словно размышляя вслух. Её пальцы крепко сжались на поводьях. — Она скрывает тоску по настоящему союзнику, не так ли? И даже Старшая жрица Лэн не в силах ему помочь. Всем известно, что он вернул Главе Жуань прошение о браке, ещё сильнее усугубив и без того непростые отношения двух семей. Но что ещё ему оставалось? Все настолько привыкли, что после замужества дочь уходит в чужой род, что, когда требуется, чтобы в семью женщины вошёл мужчина, это кажется кощунством. А ведь иначе род Мэн не найдёт своего продолжения.

В клане Фэйфу Мэн за такие неуклюжие пересказы подслушанных разговоров вырывают язык, но я лишь молча сжала шест. Если она ждала, что младшая госпожа пояснит за решение главы клана, то была не умнее собственного отца.

Фань Гуаньюй вдруг выпрямилась.

— Мэн-цзе, раз мне предстоит стать частью Фэйфу Мэн, мне стоит учиться быстрее. Я готова перейти на рысь.

Я вдруг остановилась. Нет, скорее всего, это я не так всё поняла и уже додумывала.

— И как ты себе это представляешь? — мои губы изогнулись в издевательской улыбке, предвкушая очередную глупость. — Разве я сказала, что ты готова?

— Я уверена в своих силах.

Если она так отчаянно желала спасти пострадавшую за утро репутацию, что ж, кто я такая, чтобы её останавливать? К каждому ученику должен быть свой подход. Возможно, только ещё одно падение заставит её прислушаться ко мне.

Моя рука уже занеслась, готовая придать кобыле ускорение, но шест внезапно стал неподъёмным, как если бы кусок дерева превратился в скалу. Я выпустила его, прежде чем он успел придавить меня к земле.

В Медном Сердце был только один человек, способный на такое. Я повернулась к отцу.

«Улыбчивый генерал» медленно качнул головой и кивнул в сторону тренировочного манекена в тяжёлой броне. Если Фань Гуаньюй сейчас вылетит из седла, мне придётся до самого заката бегать в тяжёлых мужских доспехах. Отец наказывал редко, но после его «уроков» даже самые дерзкие и выносливые адепты неделю не могли разогнуть спину.

Я шумно выдохнула.

— Нет, так не пойдёт, — со злостью пробормотала я. — Откуда тебе знать, как держаться, если ты в жизни в седле не сидела? У тебя даже примера перед глазами не было. Подвинься.

Фань Гуаньюй вскинула брови, но спорить не решилась. Она отпрянула, освобождая место, и я одним ловким движением запрыгнула на Лисицу. Седло, рассчитанное на одного всадника, оказалось столь тесным, что у меня пошли мурашки по коже, когда руки Чэндао-фужэнь сомкнулись вокруг моей талии. Теперь-то она буквально дышала мне в затылок.

— Показываю только один раз, — я перехватила поводья, бросая едкий взгляд в сторону Мэн-цзунчжу, словно спрашивая: «Сейчас доволен?» — Следи за тем, как движется моё тело. Я не борюсь с кобылой, я гармонизирую с ней. Научишься основам, и я позволю перейти на рысь.

Лисица, почуяв знакомую уверенную ци, довольно фыркнула и перешла на размашистый шаг, не требуя пришпоривания.

— Такое странное чувство… — шёпот Фань Гуаньюй коснулся моего уха. — Словно, когда я в седле, небо ближе, а земля больше не имеет надо мной власти.

Она придвинулась ещё ближе, положив голову мне на плечо. Моё сердце бешено забилось, словно загнанный зверь. Казалось, ещё миг, и она учует тушь и поймёт всё. Я пошевелила плечами, стряхивая её с себя.

— Когда я была помладше, — сказала она, поглядывая на учеников, — к нам пожаловал гость на скакуне, белом, как облака, что часто зависают над Чэньлу-фу. Он пообещал прокатить меня, и я, наивная, стала ждать его у конюшен. В первый вечер он не явился, и я пришла снова на следующий день. И опять простояла у закрытых ворот, не дождавшись никого. На третий день слуги пожаловались матушке, и та отчитала меня. «Барышни ездят в повозках», — сказала она и велела поставить стражу, чтобы я больше туда не ходила. Но я ослушалась и…

Она внезапно осеклась, словно вспомнив, что о таком вообще не стоит рассказывать.

— И? А дальше что? — переспросила я.

— Неважно. Забудь. Мэн-цзе — хороший учитель. Уверена, что скоро я даже смогу тренироваться с остальными адептами, ничуть не уступая им.

Она так внезапно сменила тему, что я не знала, стоит ли рассмеяться или удивиться. Действительно ли она была столь наивной или просто хорошей притворщицей? Ни для кого не секрет, что терпение никогда не входило в список добродетелей, которыми могла похвастаться младшая Мэн, а усидчивость заканчивалась там, где начинались бесконечные повторения очевидных вещей.

— Какая же ты глупая, — бросила я.

Кобыла шла ровно, подчиняясь по большей степени моей энергии. Я запрокинула голову. Всю свою жизнь мне доводилось видеть небо над головой, не ограниченное ничем, кроме вершин наших скал или крон деревьев. Но для единственной дочери из клана Шаньча Фань мир, вероятно, всегда был очерчен чёткими границами, будь то расшитые занавеси повозок или высокие стены вокруг отчего дома.

Всё это весьма странно. Зачем Главе клана Фань присылать сюда свою «жемчужину» вместо того, чтобы отправить сына? Чтобы она пропахла лошадиным потом? Я слышала, как переговаривались отец с наставником. После отказа Мэн Ханьдэ главе клана Жуань тот повысил нам цену на зерно. Клан Священного Древа всегда чуял, в какую сторону подует ветер, и, потеряв один торговый путь, потянул свои руки к Сычуаньским равнинам Фань. Скорее всего, теперь брачное предложение отправят в Линьюнь. И если в конце концов кланы Жуань и Фань сблизятся, то после возвращения домой Фань Гуаньюй будет ждать участь брачного ложа, где её единственной задачей станет рождение наследника.

— Держись крепче, — я помотала головой, отгоняя непрошеные мысли. — Сейчас небо станет ещё ближе.

Удар пяток в бока кобылы был резким и точным. Лисица рванулась, переходя на галоп. Впереди стояли вбитые в землю столбы, между которыми туго натянули канаты. На них адепты отрабатывали равновесие. В последний момент я почувствовала, как Лисица мощно оттолкнулась, и мы взмыли в воздух.

Это длилось всего мгновение. Столь быстрое, что казалось, даже не отпечатается в памяти, но пока мы были в воздухе, как она сама сказала, земля не имела над нами власти. И я заметила, что руки на моей талии пропали.

Как только Лисица вновь коснулась копытами земли, поднимая за собой пыль, я резко обернулась. Фань Гуаньюй раскинула руки в стороны, ловя потоки ветра.

— Дура! — бросила я, шлёпнув её по рукам. — Совсем головой не думаешь? А если бы ты свалилась и свернула себе шею? Что тогда?

Но вместо того чтобы обидеться, эта святоша улыбнулась, словно у неё с головой что-то не так.

***

Чжэндао-цзюнь поистине была, если не одарённой, то, по крайней мере, весьма способной к обучению и усердно старалась день за днём. Она падала ещё сотню раз, стирала ладони в кровь о грубые поводья, но всякий раз упрямо возвращалась в седло, словно стремилась доказать всему миру, что достойна скакать вровень с адептами Фэйфу Мэн. В Медном Сердце все, от слуг до учеников, восхищались столь быстрому обучению, но не удивлялись — ведь она же Госпожа Истинного Пути. Иначе просто не могло быть.

Вскоре я подобрала ей другую кобылу — с характером столь же строптивым, как и у новой хозяйки, — и стала возить её за пределы резиденции. Мы могли часами петлять среди скал и каньонов. И каждый раз она безропотно следовала за мной, даже когда я намеренно пускала коня в галоп по самой кромке обрыва, от которого у любого другого потемнело бы в глазах. Но, оборачиваясь, я всегда видела её рядом. Её гранатовое ханьфу мелькало, словно искра, вырвавшаяся из-под кузнечного молота. Научившись подгонять кобылу собственной ци, она больше никогда не отставала, следуя за мной повсюду, и порой меня это не тяготило.

Теперь у меня было две тени, обе тихие и верные; правда, вокруг одной из них вечно толпились шайками ученики Мэн, толкая друг друга, да так и не осмеливаясь подойти и заговорить с ней. Люди были падки на её репутацию, пересказывая слухи, что она умела подчинять себе духовных зверей и поэтому легко усмирила дикую горную кобылицу (имея в виду младшую госпожу, конечно). Разговоры о ней звучали тихо, но часто. Каждый добавлял что-то своё, и к утру Чжэндао-цзюнь была всё ближе к небожителям, чем предыдущим вечером.

Как-то раз, после очередной тренировки, я поймала себя на мысли, что моё первоначальное отношение к этой девице переросло в нечто иное. Я не могла назвать это привязанностью, потому что по-прежнему считала дни до её отъезда в Линьюнь, но и не могла сказать, что меня переполняет безразличие по отношению к ней.

При мне же она позволяла себе то, за что других наказывали. Я стала единственной, кто своими «мужскими» занятиями приоткрыла вуаль над замкнутым миром этой линьюйской неженки, уча её по-хамски сидеть в седле, свистеть, призывая сокола, и даже не стесняться собственного смеха.

Однажды, возвращаясь из термальных источников, Фань Гуаньюй одёрнула меня за рукав, указывая в сторону кустов. Путь назад пролегал через северный сад. Тишину, обычно царившую здесь под покровом ночи, мягко пронзали струны гуциня. Чистые и глубокие ноты сплетались друг с другом в знакомую, но уже почти забытую мелодию.

Я подняла бумажный фонарь выше, озаряя заросли тёплым светом. Перед нами предстала беседка. Там, омытые холодным сиянием луны, словно во сне, сидели мои родители друг напротив друга, и каждый играл на гуцине.
Мэн Ханьдэ никогда не заботился о том, чтобы каждый переход был идеальным по канону; он играл так, чтобы музыка ласкала слух, усмиряя бурю в собственной крови. Лэн Бинхуа же всегда ценила безупречность техники и выверяла каждую ноту так, словно давно уже вознеслась и играла только для самой Богини. Её совершенствование было столь чистым, что я часто задавалась вопросом, утратила ли она способность испытывать какие-либо чувства.

Если бы мне сказали, что эти двое — незнакомцы, то я бы поверила.

— Они звучат... как единое целое, — прошептала Фань Гуаньюй с той же печалью, с какой размышляла о том, что Мэн Ханьдэ отказал клану Жуань, не отдав свою единственную наследницу в качестве невесты.

— Раньше они звучали гармоничнее, — я отвела взгляд от беседки.

Когда я была маленькой, в их дуэтах была жизнь. Теперь же это превратилось в заученный ритуал, который они исполняли не по велению сердца, а по привычке, пытаясь удержать то, что давно стоило отпустить.

По рассказам тётушки Лэн Вэньцю, родители познакомились, когда отец прибыл в Лунную обитель после тяжёлого ранения, используя Тяньле. Семейное копьё Мэн переходило от отца к старшему сыну, когда тот брал на себя управление кланом. Но мой дед умер ещё до того, как отец научился полностью владеть им. В это же время на севере начался неурожай. Голодные и злые крестьяне образовали группировки, устраивая погромы и обвиняя главу клана в том, что тот наживается на них, собирая чрезмерную дань. Новому главе Фэйфу Мэн пришлось вмешаться. Во время столкновения Тяньле почти выжгло его золотое ядро. Жрица Лунной обители стала единственной надеждой для Улыбчивого генерала. Она исцелила его, научив находить общий язык с Тяньле через струны гуцина. А он нашёл в ней истинный покой и тишину, которых был лишён с момента, как на его плечи легли обязанности наследника.

Фань Гуаньюй медленно отступила назад, позволяя ветвям сомкнуться.

— Мэн-цзе, ты умеешь исполнять эту мелодию? — внезапно спросила она, когда мы уже подходили к жилым павильонам. — Научишь меня?

Края моих губ дрогнули, растягиваясь в улыбке, а уже в следующий миг я безудержно смеялась. Когда матушкина богиня раздавала благодетели и таланты в роду Лэн, то решила сэкономить на младшей госпоже Мэн. Мои руки были созданы для иного. От моей ужасной игры на гуцине лопались струны, а пение было настолько лишено изящества, что у бедного старика-учителя краснели уши — словно он слушал не стихи о весне, а ор свиней перед тем, как их зарежут.

— Я и так многому тебя научила, — бросила я. — Почему ты так отчаянно пытаешься влиться в клан Мэн?

Она напрасно думала, что наследница Мэн поделится с кем-то этой унылой одой, даже если её попросит сама «жемчужина» Фань. И всё же мне было любопытно, как далеко она готова зайти.

Фань Гуаньюй невозмутимо поправила заколку в виде горной камелии. Она так делала каждый раз, когда намеревалась добиться своего. В Чиянь Ди суеверные люди относились к этому цветку настороженно. Здесь его считали символом смерти, потому что камелия падает с ветки целиком, будто отрубленная голова.

— Тогда я сама научусь. И в следующее полнолуние исполню эту мелодию для тебя.

Вернувшись в свои покои, девушка взялась за сяо, по памяти воссоздавая композицию, что нарекалась «Нет нужды пытаться удержать». Поначалу мелодия выходила раздробленной, словно бумага, разорванная на сотню клочков, и мне казалось, что вскоре она поймёт: ничего не выйдет и оставит эту неблагодарную затею. Но она не останавливалась.

Каждый вечер, проходя мимо, я слышала сладкую игру сяо. Поговаривают, одни и те же цветы могут цвести в сотне разных оттенков. В исполнении Фань Гуаньюй «Нет нужды пытаться удержать» впервые стала звучать так, словно в ней действительно есть надежда, а не только неизбежность.

И с каждым разом мне всё чаще приходилось бороться с собственным желанием задержаться у её порога, чтобы дослушать до конца. Сяо будто говорила мне, что путь, который я всю жизнь видела начертанным перед собой, не является единственным из доступных мне. Мне не обязательно стремиться как можно скорее достичь той же ступени культивации, что и матушка, чтобы перестать испытывать семь чувств и шесть желаний.

— Мэн-цзе расстроилась потому, что мелодия не та? — спросила Гуаньюй, внезапно появившись из-за спины.

Я даже не заметила, в какой момент сяо остановилась.

— С чего бы вдруг? — Я вытерла глаза тыльной стороной ладони и скрестила руки на груди. — Просто песчинка в глаза попала, вот они и слезятся.

Она, естественно, не поверила. Чжэндао-цзюнь не нужно было ничего объяснять, и во все последующие разы, когда она практиковалась, дверь в её покои оставалась приоткрытой, словно приглашая войти. Ночь за ночью мелодия звучала чуть иначе, как если бы Фань Гуаньюй пыталась выстроить со мной диалог, находя слова через музыку. Казалось, мы обе говорили на языке, который не требовал ни слов, ни жестов.

В следующее полнолуние, когда настал час ритуала, мелодия была полностью готова. На Площадке Равновесия матушка станцевала для Богини, а в безмолвном и безлюдном саду я сделала то же самое для Фань Гуаньюй.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

14 из 33