Глава 27: Глава 26. Долгий день уходит в ночь.
Глава 26. Долгий день уходит в ночь.
126
0
Проснувшись утром, я обнаружила на руке порез. Он был неглубоким, но кровь успела запачкать простыню. Всю оставшуюся ночь после того, как Цзя Цзюэмин ушёл, я провела одна, но, опасаясь его возвращения, заснула лишь под утро, крепко сжимая кинжал, на который напоролась во сне.
Пожилая служанка, пришедшая одевать меня, одобрительно кивнула: она сочла это тем самым доказательством, за которым ей было велено проследить.
В этот же день клан Цзифэнъань Цзя покинул Нефритовые Сады.
Мы двигались длинной процессией: Динхай-цзюнь скакал всегда впереди, указывая дорогу, за ним и по бокам ехали всадники со знамёнами, затем — лучшие воины и ученики клана согласно рангу, и замыкали строй повозки с багажом и новая супруга.
Весь путь я провела в повозке, читая свои заметки о записях из Ванчэна. Равнины с рисовыми полями сменялись лесами, и лишь колыхавшиеся на ветру знамёна с цзяолуном под окнами оставались прежними. Как только мы ступили на земли, что охранял клан Цзифэнъань Цзя, погода тут же испортилась. Безоблачное небо затянулось серыми тучами, а ропот воды стал постоянным спутником. Постепенно из далёкого шёпота он превратился в откровенный гул.
Дорога в Моланган заняла почти неделю. День за днём, вновь возвращаясь к цепочке недавних событий, я всё ближе подбиралась к той истине, за непонимание которой мне суждено было понести столь тяжёлые последствия: я сама виновата в том, что кольцо перестало тебе подчиняться.
И да, возможно, не напрямую, а по собственной халатности. Но как могла целительница не учесть, что два хищника могут находиться в одной комнате, пока оба сыты? Кольцо и моя каменная формация по своей природе поглощают духовную силу. Держать их рядом можно только на свой страх и риск. А я вдобавок изменила формацию, чтобы та могла впитать ещё больше ци.
И чем больше я об этом думала, тем больше понимала: мою вину не искупить, и от неё никуда не деться. Четыре стены и бесконечная дорога медленно давили со всех сторон, словно меня заколотили заживо в этом покачивающемся гробу на колёсах. И я это заслужила.
Но как же так, почему я не учла подобное, когда вырисовывала формацию? Что заставило меня ослабить бдительность? И, что немаловажно, знает ли Динхай-цзюнь об этом?
Почувствовав, как повозка начала замедляться, я откинула занавеску. В нос ударил резкий запах соли и мангровой тины, перемешанный с липким, удушающим воздухом, что предвещал грозу. Впереди расстилалось бескрайнее Южное море — его тёмные, иссиня-чёрные воды сливались с небом такого же оттенка, а где-то на горизонте угадывался волнистый силуэт острова, что напоминал спящего дракона. Это и был Муссонный Берег.
Дорога привела нас к причалу, где теснились лодки местных рыбаков борт о борт. Он был единственным путём к Цитадели Восьми Ветров, ибо только здесь ветер считался с людскими жизнями.
У причала также были пришвартованы иные, более изысканные лодки, принадлежавшие семье Цзя, — с изогнутыми, как лебединые шеи, носами. Слуги и адепты ловко перебрасывали багаж на борта, заставляя их неустойчиво покачиваться.
Жуань Лань, покинувший Нефритовые Сады вместе с дядей, выглядел ещё более болезненным, чем раньше. Естественно, он упрямо делал вид, что всё это — выдумки окружающих, а не признаки того самого слабого здоровья, из-за которого он отставал от сверстников в культивации.
Вместе с другим адептом они взялись за тяжёлый деревянный ящик. Юноша, тот самый, что перед началом охоты набрался смелости и напомнил Динхай-цзюню, что он не наставник племянника, был на вид того же возраста, что и Жуань-шаое, но совершенно иной породы. Он напоминал скорее работягу с рисового поля, чем ученика уважаемого клана, и уж совсем был не похож на своего старшего брата — Чэн Синя.
Жуань Лань, пошатнувшись под непомерным весом ящика, чуть не уронил его себе на ногу, но успел вовремя подхватить.
— Я держу, — натужно прошипел наследник.
— Опусти, — ровно сказал Цзя Цзюэмин.
Одним жестом он подозвал двух слуг, которые тут же перехватили ящик из рук юношей. Напарник Жуань Ланя выдохнул с облегчением и отступил, потирая ладони. А вот наследник ничуть не обрадовался. Его щёки залились густым румянцем.
— Не надо, я хочу помочь, — Жуань Лань попытался оттолкнуть слуг, но те уже понесли ящик к лодке. — Бофу, я не маленький, чтобы за меня таскали вещи! Это я должен помогать…
— Поможешь, но не сейчас, — перебил Цзя Цзюэмин, не повышая голоса. — Надень накидку. У тебя был жар неделю назад, снова простудишься.
— Две, — поправил Жуань Лань. — Две недели назад. И мне уже лучше. Я же говорил. Отец иначе бы не позволил поехать с тобой.
Глава клана развернулся к стоявшему поодаль молодому человеку в одежде старшего адепта клана Цзя.
— Я вроде поручил старосте Чжань следить за наследником, — рявкнул Динхай-цзюнь. — Что, не понятно?
Чжань Сююань оставил дела и коротко склонил голову:
— Виноват, цзунчжу. Недосмотрел и понесу за это наказание.
Но Цзя Цзюэмин недовольно цокнул — и этим всё сказал. Карать он никого не собирался. В его клане не ценили оправданий, так же как и бессмысленных взысканий; здесь учили, что путь к внутренней чистоте и познанию истины — быть в ответе за собственные поступки или бездействие.
— Я расскажу цзуму как ты со мной обращаешься… — пробубнил себе под нос ущемлённый Жуань Лань, уставившись на свои сапоги и скрывая стыд на лице. Отцу, естественно, он говорить не стал бы: у него на подобное времени просто нет.
Цзя Цзюэмину хватило одного хмурого, как первый порыв муссона, взгляда, чтобы племянник нервно сглотнул и его румянец сменился мертвенной бледностью.
— В лодку, — приказал глава клана, словно ничего не слышал.
Жуань Лань не стал ослушиваться. Напарник зашагал за ним следом.
Цзя Цзюэмин бросил короткое распоряжение слугам:
— И принесите наследнику меховую накидку. Он не должен снова простыть.
— Госпожа, — почтительно произнёс один из адептов, указывая на ближайшую лодку. — Пожалуйста, пройдите.
Деревянное судно качнулось на волнах, и я сделала шаг назад.
Адепт переглянулся со своим приятелем — тот лишь пожал плечами в ответ, и они оба повторили приглашение, уже настойчивее.
Я отступила ещё на шаг, ноги подкашивались. Вид этой тёмной, бездонной воды под хлипким судёнышком внушал животный ужас. Одна сильная волна — и я вновь прямиком отправлюсь к Яньло-вану, который заждался меня ещё в прошлый раз.
— Нет, нет, нет, — наконец выдавила я. — Я пойду пешком, по суше. В обход. Да хоть через горы.
Цзя Цзюэмин, уже стоявший в лодке, обернулся. Его лицо, и без того хмурое, потемнело под стать небу.
— В чём дело? — выдавил он с таким раздражением, словно любая внеплановая задержка могла отложить возвращение домой на дни.
— Госпожа боится садиться в лодку, — замявшись, доложил адепт.
Динхай-цзюнь шумно вздохнул. Его нахмуренный лоб как всегда выдавал недовольство. Не желая лично разбираться с капризами, он подал знак Старосте Чжань. Тот одним прыжком оказался на берегу прямо передо мной и повалил меня через плечо.
— Пусти! — пронзительный и полный чистого ужаса крик жрицы разнёсся над пристанью, заставив всех вокруг обратить на нас взгляд. — У вас это семейное — вот так хватать людей?
— Все садятся в лодки, — заявил Динхай-цзюнь. — И ты сядешь.
Не обращая внимания на смущённые взгляды свиты, Староста Чжань донёс меня до лодки и буквально бросил на деревянную скамью. Удар был таким сильным, что даже глаза у меня заслезились. Я тут же вцепилась в борт. Сердце, казалось, вот-вот вырвется из груди.
Цзя Цзюэмин опустился напротив.
— Греби, — бросил он не гребцу, а самой лодке, которая рывком отделилась от причала.
Судно медленно поплыло к противоположному берегу под сгущающимся небом. Началась мелкая изморось. Жуань Лань с напарником поспешили укрыться под небольшим навесом в кормовой части.
Проплывая вдоль побережья, бесконечные зелёные холмы, накрытые туманом, долго оставались единственным, что окружало нас. Здесь не было лысых участков, где виднелись бы деревни или храмы. И внезапно, откуда ни возьмись, посреди этого изумрудного моря оказалась исполинская золотая статуя Будды, безмолвно взирающая в сторону Цитадели. Оттуда же, из затянутой быстро плывущими облаками дали, донёсся тяжёлый звон колокола.
— Слышал? — шепнул напарник, толкнув Жуань Ланя локтем. — Трижды прозвенел. Значит, в монастыре Линьюань снова зажгли курильницы. Наставник прервал обет молчания, чтобы даровать наставления. Интересно, какая мудрость ему открылась на сей раз?
— Ш-ш! — Жуань Лань испуганно покосился на дядю. — Не подавай ему идей. Если дядя решит, что я плохо преуспеваю в учёбе, он пригласит учителя Ши в Цитадель. Будешь вставать в час Мао, спать на голом полу и видеть одну чашу риса в день.
Напарник тут же осёкся и больше не произнёс ни слова. Одна чаша риса в день, да ещё и без всего, ужасала его не больше любой кровавой пытки.
На протяжении всего пути я, не спуская глаз с отдаляющегося берега, шептала сутры Богине. Адепты, плывшие параллельно с нами, отворачивались, пряча ухмылки, когда натыкались на испепеляющий взгляд Цзя Цзюэмина. Наверное, он и сам прикидывал, не будет ли проще действительно выбросить меня за борт, дабы я наконец умолкла.
— Не трясись, — в конечном итоге сказал он, устало вздохнув. — А то лодка действительно перевернётся.
Первая холодная капля дождя упала на запястье Цзя Цзюэмина. Он взглянул на небо, пытаясь предсказать, как поведёт себя капризная стихия на сей раз.
В прошлом, судя по всему, к острову, на котором располагалась Цитадель Восьми Ветров, вели три моста. Теперь же от них остались сгнившие сваи, сквозь которые лодкам приходилось петлять. Высокие стены Цитадели поднимались прямо из моря, разбивая о себя волны, а за ними угадывались сквозь низкие облака лишь тёмные крыши павильонов да сторожевые башни, где горел огонь.
Дождь обрушился стеной, стоило судну уткнуться в причал. Динхай-цзюнь спрыгнул первым. Не взглянув на слуг, что бросились к нему с зонтами, он прошёл сквозь них.
Пожилой мужчина с длинной, острой бородой помог мне выбраться из лодки и, бережно придерживая за руку, сопроводил под крышу. Я до сих пор тряслась, а ноги были ватными.
— Госпоже Цзя у нас понравится, — с довольной улыбкой сказал он. — Когда небо прояснится, вода будет ярче перьев зимородка!
Это был управляющий Мао, человек, державший в узде Цитадель Восьми Ветров со всеми её слугами и хозяйством. Его слова были безупречно вежливыми, но в тоне угадывалась доля любопытства. Казалось, он разглядывает новую породистую кобылу в конюшне и прикидывает, что же с ней делать.
— Говорят, не найти на всём белом свете моря, что сравнится с красотой нашего, особенно на рассвете, а всё потому, что солнце первым делом встаёт над Цзифэнъань и, обойдя весь мир, садится над Ваншэнь, растеряв свои силы, — и, недолго думая, он с насмешкой добавил: — Хотя там оно уже давно село.
Управляющий Мао терпеливо ждал, пока я переставляла ступни, время от времени похлопывая по руке, словно подбадривал ребёнка, которого учит ходить. Раз, два, три. Шаг. Ещё шаг. Вот умница.
— Госпоже Цзя стоит как-нибудь посетить наш Нижний Причал с восточной стороны поместья. Там нет течения, и адепты часто купаются. Для этого даже построили ступени, уходящие прямо в воду. Цзя-фужэнь любит плавать?
Я сжала ткань платья. Каждое напоминание о том, что я вошла в эту семью в качестве супруги, било подобно Хэйчао.
— Там, откуда я родом, воду в большом количестве боятся не меньше чумы, — выдавила я сквозь зубы.
Улыбка тотчас исчезла с лица управляющего.
— Ох, как грубо с моей стороны, — сказал он, покачивая головой как ни в чём не бывало. — Этот старик просит прощения у госпожи Цзя.
Четвёртое «Цзя-фужэнь» обозначило точку кипения. Я бросила столь гневный взгляд в его сторону, что старик тут же осел и забыл, как говорить. Уверена, с его тягой к пустой болтовне, к утру по Цитадели расползутся слухи о «Белой ведьме» и её косых взглядах, но если все, от прислуги до адептов, будут бояться или открыто презирать меня, возможно, это поможет Динхай-цзюню решиться отправить нелюбимую супругу так далеко, что до моего храма останется рукой подать.
Слуга в мокром плаще догнал главу Цзя и что-то зашептал на ухо. Я только услышала обрывок:
— Она знает.
Цзя Цзюэмин напрягся. Его брови сошлись к переносице — мрачно, почти угрожающе. Он не ответил, лишь чуть повернул голову, и слуга тут же отступил.
— За мной, — приказал он мне. Никакого тебе «пожалуйста». Словно за лишнюю вежливость Хранитель изымал с него налоги.
Дождь с оглушительной силой колотил по черепице. Он зашагал, не оглядываясь. Мне приходилось чуть ли не бежать, чтобы не отставать.
Внезапно прозвенел короткий, звонкий динь-динь. Передо мной метнулось нечто пёстрое. Черно-белый кот, возникший словно из ниоткуда, бросился мне под ноги, и, боясь раздавить это пушистое недоразумение с колокольчиком на шее, я потеряла равновесие.
Не успев сдержать инерцию, я впечаталась лицом в лопатки Динхай-цзюня.
— Ай… — жалобно вырвалось у меня. — Будто в каменную стену.
Цзя Цзюэмин резко замер, словно я ударила его ножом. Его плечи чуть содрогнулись. Мурашки, что ли, пробежали? Он брезгливо повёл ладонью по тому месту, куда я врезалась, стряхивая с себя невидимую грязь.
Я отступила на шаг, потирая переносицу, и про себя с досадой подумала: «Ну вот, сейчас начнётся. Припомнит мне и тот раз тоже».
— Ни слова про её глаза, понятно? — приказал Динхай-цзюнь да так, что не хотелось проверять, о чем речь и что будет, если ослушаться. И, словно подумав ещё, добавил: — Лучше вообще держи рот на замке.
Цзя Цзюэмин остановился перед высокой дверью и, помедлив всего мгновение, решительно толкнул её и шагнул внутрь.
Я вошла следом.
Словно не ожидая, что средь бела дня стемнеет как ночью, в комнате горело всего несколько ламп, а главный источник света исходил от окна, за которым бушевал шторм. Там же, у окна, в резном кресле, сидела женщина с венцом заньхуа из жасмина в волосах. В свои годы она походила на распустившуюся дикую орхидею: возраст лишь придал ей ту редкую, острую красоту, что бывает у цветов, переживших бурю. На ней была одежда цветов клана Цзя, а глаза прикрывала шёлковая повязка, не способная до конца скрыть шрамы и отсутствующие глазницы.
Это была Эрчжу Тинфэн — мать Цзя Цзюэмина.
Рядом, за столом из чёрного дерева, сидела пожилая женщина, чьи волосы тоже украшал венец из цветов, только уже других. Перед ней лежали костяные плитки для гадания.
Молния ударила снова. В комнате на мгновение стало светло как днём.
Бабушка Цзя Цзюэмина подняла взгляд, словно предупреждая, что матушка сегодня в плохом расположении духа и ничего хорошего от этого не стоило ожидать. Она шумно перетасовала кости, заставляя их грохотать о деревянную поверхность, и, доставая по одной, стала записывать их значения на бумагу, бормоча что-то себе под нос.
Цзя Цзюэмин подошёл к матери и опустился на колени.
— Сын приветствует матушку, — произнёс он ровно, склоняясь в поклоне.
Хлоп.
Громкая, звонкая пощёчина прилетела ему от матери так неожиданно, что я вздрогнула. Эхо удара прокатилось по комнате, смешиваясь с раскатами грома за окном. Моя, по сравнению с этой, была вообще нежной.
— Виноват, — спокойно произнёс он.
— Виноват? И в чём же? — едко переспросила Цзифэн-цзюнь.
— В том, что подвёл матушку. Не исполнил её просьбу.
Он сказал это без оправданий, так же, как староста Чжань, когда глава клана указал на его оплошность — вовсе не пытаясь смягчить свою участь.
— У тебя было только одно поручение. Одно, — выпалила она сквозь зубы. — И даже с ним ты не можешь справиться. Бестолочь! Я просила вернуть мне моего сына. Где А-Хуань? Вместо этого ты ещё и мертвеца взял в жёны. Этот дом что, мало покойников повидал?
Эрчжу Тинфэн цокнула, сдерживая раздражение. Злиться было бессмысленно — всё уже сделано. Она откинулась на спинку кресла, и её пальцы, лежавшие до этого смиренно на подлокотниках, крепко, почти со злостью вцепились в них.
— Лучше бы тогда Ван Чэнсин попросил твою голову, — наконец сказала она. — Ты ей всё равно не пользуешься.
Сын снова поклонился — глубоко, почтительно, принимая её слова к сведению. Лицо его по-прежнему оставалось бесстрастным, как у нефритового изваяния, не считая покрасневшей щеки. Только знакомая жилка под глазом чуть дёрнулась, как доказательство того, что ему не всё равно. Это была единственная реакция, которая могла проскочить у Динхай-цзюня в память о тысяче подобных возвращений домой, где вместо долгожданного штиля его встречал непрерывный шторм.
На миг мне показалось, что я сейчас увижу его унижение и испытаю облегчение, даже радость. Разве не он душил меня под одобрение толпы? В конце концов, разве не он посадил меня на цепь, купив как кобылу на торгах?
Но вот проблема — облегчение не пришло.
«Мэн-гунян» не могла отвести взгляд. И не могла не признать: в этом было что-то до боли знакомое. Сын, стоящий на коленях перед матерью, которая никогда не будет довольна. Дочь, которая никогда не станет тем наследником, которого ждал отец.
Как глупо, почему я никогда не могу просто стоять в стороне и оставаться бесстрастной? Это нечестно. Дурацкое сердце, дурацкий обет, что рассыпается в прах каждый раз.
Я с силой прикусила язык и заставила себя молчать. Эти люди мне чужие. Мне нет дела до этого.
Лицо Эрчжу Тинфэн вдруг смягчилось. Она провела большим пальцем по щеке сына, словно пытаясь стереть следы своей любви.
— Вот бы вы втроём снова стали маленькими, — ласково прошептала она. — Когда дети маленькие — и беды их крошечные. А эти уже не умещаются в моём сердце. А-Хуань ведь обещал мне, что вернётся. Он дал клятву на крови, что вернётся и наловит мне жемчуг, чтобы я заменила свои рваные бусы. Я до сих пор храню их.
Я горько усмехнулась, отведя взгляд, и почувствовала себя столь мелкой и незначительной, что самой от этого стало противно. Ты даешь обещание только тем, кто тебе дорог, Цилин?
— Матушка, — вежливо произнёс Цзя Цзюэмин, не вставая с колен, как верный вассал перед своей госпожой. — Бумье-шэннюй — ценительница из клана Юэшэн Лэн, Старшая жрица Лунной обители, что на вершине горы Ханьмо.
Он взял матушку за руку, позволяя себя «увидеть».
Костяшки снова застучали, зацокали по столу.
— И вдобавок, — вмешалась пожилая госпожа Чжань, — Хранитель Мирского Порядка назвал её сильнейшим культиватором, вровень Ван Сяньчжэню. Она в одиночку одолела лучших учеников всех кланов. Даже Хэйчао не смог её остановить.
Эрчжу Тинфэн тяжело вздохнула, словно слышала какую-то несусветную чепуху.
— Лису и петуха назовёт мастером всех песен, — сказала она. — Ему бы стихи писать, а не сидеть одному в окружении одичавших обезьян. Вот что происходит, когда в мире нет порядка: дети матушке спокойно остаток жизни прожить не дают.
— Разве матушке положено так говорить о сыновьях при гостье? — вырвалось у меня.
Не знаю, что заставило меня открыть рот. Тот самый обет, который мне вбивала собственная матушка с детства, велел свидетельствовать, но не судить. Но я не могла просто стоять в стороне.
Эрчжу Тинфэн замерла, словно прислушивалась к чему-то, недоступному слуху. Обычные покойники не говорят, они от силы мычат.
— Кто это тут себя «гостем» возомнил? — спросила она у сына.
Надеюсь, Богиня поймёт и простит меня.
За то, что я намеревалась сказать, собственная матушка покарала бы меня ударами палкой. Пять за одни лишь слова, десять за высокомерие и ещё двадцать за проявление скверного отцовского характера, который она так отчаянно пыталась из меня выбить, чтобы на его месте осталась только праведная жрица.
— Наньфан Манху даже с глазами бы не различила Мастера Инь от покойника. Старшая жрица Лэн не принадлежит ни миру живых, ни миру мёртвых. Она — проводник.
Цзя Цзюэмин бросил на меня свой колючий взгляд. В его глазах сверкали те же самые слепящие вспышки молний, что и за окном.
Эрчжу Тинфэн подалась вперёд. Её лицо, изрытое шрамами, было страшным. Но страшнее была улыбка, что тронула её губы.
— Да разве? — сказала она почти ласково. — Тогда позволь взглянуть на тебя, Мастер Инь.
Тётушка Лэн всегда говорила, что мой язык доведёт меня до беды. Что ж, её учения — всегда оставаться в стороне — тоже привели бы меня туда же. Просто иным путём.
Эрчжу Тинфэн протянула руку, звеня нефритовыми браслетами.
Рука была красивой — утончённой, без единого намёка на возраст. На каждом пальце по кольцу: с бирюзой, нефритовое с вырезанным водным драконом, золотое, с алым камнем. Эта рука не принадлежала слепой старухе, изъеденной шрамами. Эта прекрасная рука помнила рукоять меча, власть. И до сих пор удерживала их.
Цзя Цзюэмин скосил на меня взгляд: «Не зли её».
Я всё же подошла, однако на колени не опустилась. Тогда Госпожа Муссонных Ветров безошибочно нашла моё запястье, и её ци окутала меня, как липкая влага перед тем, как дождь обрушиться на землю.
Она держала меня так довольно долго, молча покачивая головой, словно прислушивалась к чему-то.
Наставники в Медном Сердце твердили: есть культиваторы, способные видеть без глаз и слышать без ушей. Коснувшись другого живого существа, они могут сформировать его духовный портрет. Но для этого нужны годы самосовершенствования. Десятилетия, потраченные только на то, чтобы научиться не смотреть, а видеть. Не слушать, а слышать.
Она цокнула.
— Говоришь уверенно, а сама-то вот как напугана.
Я посмотрела на её пальцы. Она схватила меня там, где чувствовался пульс.
— А ты, — задумчиво протянула Госпожа Муссонных Ветров, — напоминаешь мне кое-кого.
Как бабушка перебирала костяшки домино, так и она молча принялась перебирать в памяти разные имена, а потом вдруг назвала жену последнего Императора Ван.
— Та ещё сучка, — и, недолго думая, добавила: — Была. Тебе рассказывали, наверное, что она со мной сделала?
Она сняла повязку.
Я не успела отвести взгляд — и тут же пожалела об этом. Там, где должны были быть глаза, зияли две чёрные впадины. Кожа вокруг них втянулась, сморщилась, и оттуда, из глубины, выползали тонкие, похожие на корни деревьев, шрамы — гнилостные, словно болезнь, что продолжала пожирать плоть год за годом.
В начале войны Братство Трёх Драгоценностей, на удивление всем, захватило пол-империи за пару лун, и, казалось, уже скоро они войдут в столицу без боя. Тогда Императрица вызвала Эрчжу Тинфэн на поединок, чтобы решить вражду раз и навсегда. Мать против матери. Тем самым она выиграла время для армии Императора, чтобы собрать свои силы.
— А что в итоге сделала я с ней? — голос Эрчжу Тинфэн стал веселее. — Не знаешь? Я вспоминаю это каждую ночь. И с удовольствием бы повторила ещё раз. Если бы не её поганый муж, мы могли бы стать подругами: я бы лично научила её, что громкие речи стоят ровно столько, сколько силы за ними стоят.
— Матушка, это уже в прошлом, — тихо протянул Цзя Цзюэмин, напоминая о границах, которые не следует переступать.
— Словно мёртвым есть дело до нас! — отмахнулась Эрчжу Тинфэн. — Она с Цзыхэ давно разобралась на том свете. А я с ней и её семьёй на этом. Мой сын прикончил её сына. Всё на своих местах. Что ещё надо?
— Разве месть — повод для гордости? — холодно бросила я. — Смерть не возвращает честь, она лишь множит долги.
Эрчжу Тинфэн ухмыльнулась.
— «Разве это, разве то», — повторила она, подражая мне. — Тебе ли меня учить, девочка? Сколько ты знаешь о чести и долге? Скольким тебе пришлось пожертвовать ради семьи?
Эрчжу Тинфэн намеренно задала вопрос, на который я не могла ответить. Можно ли сравнить весеннее наводнение с летней засухой? В Лунной Обители у меня была тётушка, которая позволила горевать столько, сколько потребуется, но не дала этой боли поглотить меня. А у Наньфан Манху? Она превратила боль от собственной утраты в топливо для войны. Разве она имела право пролить хоть слезу в память о любимом муже, когда за её спиной остались дети и клан? Они все нуждались в главе семьи, а не в убитой горем вдове.
— Так я и думала, — сухо усмехнулась она.
Я опустила взгляд на свою руку, которую она всё ещё держала.
Серебряные браслеты на моём запястье почернели. Сильно. Сильнее, чем тогда, на рынке, когда слепой монах коснулся их. Они больше не отливали светом ламп — они были чёрными, как угли, как та тьма, что расползалась по лицу этой женщины.
Наньфан Манху осталось жить совсем недолго.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!