Глава 26: Глава 25. Берег, до которого нельзя доплыть.
Глава 25. Берег, до которого нельзя доплыть.
126
0
Война против Ван Первозданного Источника дала всем кланам повод объединиться, несмотря на разногласия. Но когда врага не стало, что должно было их скреплять?
Жуань Лису был одним из первых, кто понял, что власть должна быть скреплена не только послушанием, проистекающим из страха, но и повиновением как результатом почтения к общей истории. Идея зародилась в его голове ещё тогда, когда он обзавёлся почётным статусом Проницательного советника отца, Жуань Яньхэя, на время войны. Он предложил создать не просто памятник, а алтарь единства — место, где победа над Юаньцюань Ван была бы увековечена не как одноразовый триумф Братства Трёх Драгоценностей, а как общая жертва всего мира культиваторов. Однако воплотить эту идею удалось лишь после окончательного закрепления за собой статуса Хранителя Мирского Порядка.
Храм Чёрного и Белого единства стал первым масштабным проектом Жуань Лису. Он располагался на священной горе, на месте, где, по легенде (скорее всего, сфабрикованной самим Жуань Лису), пал первый доблестный воин, давший отпор врагу.
Всё в храме — от черепицы до пола и знамён, колыхавшихся на ветру, — было окрашено в цвета Инь и Ян, напоминая о вечном балансе жизни и смерти, силы и смирения, забвения и памяти.
Комплекс состоял из нескольких дворов. Главный двор был вымощен каменными плитами, уложенными в геометрический узор с чередованием тёмных и светлых квадратов, а в его центре стояла бронзовая курильница на трёх ногах в форме драконьих когтей — «Чаша Союза», из которой струился дым. Послание было ясно: противоположности едины, если служат сохранению целого.
Внутри простирался огромный зал с колоннами из обсидиана и белого нефрита. Между ними были размещены алтари предков — каждый с табличкой, на которой значились имена павших, но без упоминания клана: равные в смерти, равные в памяти.
Управлял храмом Верховный жрец Бай И — старец из Даньсинь Фуяо, малого, но уважаемого нейтрального клана. Это было сделано намеренно, чтобы создать видимость справедливости, однако фактически храм полностью зависел от финансирования и поддержки главы Жуань. Жрец и его помощники носили простые белые даопао с чёрными накидками и всегда ходили босиком — в знак отрешения от мирских блаженств.
По своей сути храм стал обязательным местом для легитимации любой крупной инициативы. Хочешь, чтобы твой указ, война или брак считались законными? Прояви почтение в Храме Чёрного и Белого единства. А если выступишь против «единства» (читай: против воли Хранителя), можешь не только публично потерять лицо, но и быть обвинён в оскорблении предков и памяти павших.
В день свадьбы Малые и Великие кланы собрались вокруг Чаши Союза, чтобы узнать волю Неба, которому предстояло либо одобрить союз, либо воспротивиться ему. Делалось это путём сожжения благовоний, перевязанных красной лентой, в которую были вписаны имена молодожёнов. Если Небеса были согласны, дым после сожжения ленты должен был указать на это.
Когда жрец Бай И поджёг благовония, я заметила, как неоднозначно Мэн Бохао метнул взгляд в сторону Жуань Лису, обмахиваясь веером, словно ему было душно на свежем утреннем воздухе.
Одобрение можно было подделать — и довольно просто. Любое неловкое движение рукава жреца, внезапное дуновение ветра или даже неправильно воткнутое благовоние могли исказить струю дыма.
Цзя Цзюэмин не отводил взгляда от Чаши. В отличие от него, ты никогда не умел стоять смирно, даже по утрам, когда в час мао я зажигала благовония и зачитывала сутры. В самые торжественные мгновения ты казался пойманным зверем, которому тесны и стены, и люди, и эта жизнь. Ты был неуклюж в своей искренности, беспокоен, как пламя на ветру. Словно кровь свергнутых небожителей говорила в тебе: те, кто тысячелетия назад рухнул с небес огненным дождём, не созданы для того, чтобы закрепиться на одном месте. Вы созданы, чтобы гореть и падать, слепя всех, кто осмелится смотреть на вас.
И именно поэтому ты был незаменим. Потому что никто другой не умел разрушать правильность момента одним своим присутствием — и делать это так, что после весь мир казался пресным.
Цзя Цзюэмин же стоял уверенно рядом со мной так, как положено стоять мужу, главе клана, воину. Без намёка на живую человеческую слабость. Мэн Бохао долго убеждал меня, что Динхай-цзюнь — человек слова. Он мог быть грубым, временами вспыльчивым или слишком прямолинейным, но никогда не нарушал своего обещания. Когда я отвергла все шкатулки и ларцы с дарами, он предложил то, от чего я не могла отказаться. Он покрыл долг перед Хранителем, со всеми свойственными Жуань скрытыми процентами, и прислал документ с официальными печатями Жуань и Цзя. Теперь суверенитет над владениями Юэшэн Лэн по-прежнему оставался за мной, и никто не смог бы потревожить мой дом и мою семью.
Первая струя дыма поднялась ровно, исчезая под пасмурным небом.
Она напомнила мне струю, что клубилась из чайника, когда я впервые налила тебе отвар в беседке. Ты взглянул на меня тогда так нежно и так устало, а я запомнила луну, отражавшуюся в твоих глазах.
Я закрыла глаза, представляя, что это ты рядом. Но даже так он не стал тобой.
— Небеса одобряют, — провозгласил Бай И приговаривая нас.
Жуань Лису метнул недовольный взгляд в сторону жреца, а Мэн Бохао выдохнул с облегчением.
Жрец обернулся к нам.
— Пред лицом Неба, что взирает сверху, и Земли, что даёт вам опору, — продолжил Бай И, — свершите первый поклон. Благодарите за право стоять здесь вместе.
В зале воцарилась такая тишина, что был слышен треск огня в факелах. Мы опустились на колени одновременно. Его движения были точны, как удар Хэйчао; мои — плавны, как танец под лунным светом. Каменные плиты под ладонями были холодными.
Я всегда ненавидела свадебные церемонии. Под вуалью красной напыщенности и дюжины символов счастья, плодородия и процветания всегда скрывалась ложь, которую нельзя было показывать на людях. Мне от этого претило. Даже зная правду, гости продолжали поощрять то, чего не было и не могло быть.
В день свадьбы Мэн Ханьдэ и Фань Гуаньюй я разнесла в щепки все манекены в тренировочном зале деревянным мечом, словно он был духовным, не жалея ни его, ни себя. Слуги, посланные за « пока ещё наследником», так и не осмелились переступить порог. Чем яростней был каждый удар, тем меньше я ощущала шёпот собственных мыслей.
Своим первым поклоном я отдала дань Небу за очередной урок смирения, а Земле — за участь, уготовленную по праву рождения.
— Перед лицом предков, чья кровь течёт в ваших жилах и чья мудрость ведёт вас, — продолжил жрец, — свершите второй поклон. Просите покровительства на пути, который вы начинаете.
Второй поклон был глубже. Лоб коснулся пола. Тяжесть ненавистных звенящих заколок и этой дурацкой причёски заставляла меня двигаться медленно. Я склонила голову перед теми, кого больше нет: перед матерью, расплатившейся жизнью за свои убеждения, перед отцом, сделавшим меня той, кем я являюсь. Рядом Цзя Цзюэмин кланялся отцу, чьё место ему пришлось занять слишком рано, и беззаботной юности, которая исчезла в одночасье, оставив на нём неподъемную ношу. В этот миг я почувствовала: мы оба кланяемся собственному прошлому, что удерживает нас, словно оковы.
— Перед лицом друг друга, с кем отныне вы связаны узами долга, — произнёс жрец, — свершите третий поклон. Дайте клятву взаимного уважения.
Третий поклон был иным. После него следовало подняться, не встречаясь взглядами, и повернуться к гостям, демонстрируя смирение перед судьбой и приоритет долга над личным. По крайней мере, так меня учили. Но Цзя Цзюэмин поднял голову и посмотрел прямо на меня. Он ожидал моей реакции. Я подняла веер выше, закрывая лицо. Среди гостей пробежал едва уловимый шёпот, который на сей раз отозвался мурашками у меня на коже.
Жрец Бай И кашлянул, нарушая паузу, которая, как мне показалось, тянулась вечность.
— Обратитесь к собравшимся, дабы принять их поздравления, — произнёс он, формально закрывая момент, хотя ритуал уже был осквернён.
— И Небеса и предки засвидетельствовали союз глав двух кланов, Цзифэнъань Цзя и Фэйфу Мэн, — ровно произнёс Цзя Цзюэмин. — Теперь слово за живыми. Мне известно, что среди присутствующих есть те, кто сомневается в праве Мэн-цзунчжу управлять кланом. Позвольте прояснить. Ещё при жизни Мэн Ханьдэ официально объявил мою супругу единственным наследником и преемником клана Фэйфу Мэн. Если хозяйка отсутствует, логично, что она назначает того, кто будет присматривать за кланом от её имени. Путь до Алых Скал не близкий, а молодожёны обязаны навестить дом жены и возжечь благовония перед её усопшими родителями. Не хочу, приехав туда, встретиться с закрытыми дверями по велению узурпатора и всех, кто его поддерживает.
Его взгляд обошёл гостей, останавливаясь на каждом значимом лице. Он искал недовольных. Улыбка Жуань Лису стала более натянутой. Брови Фань Юйчэня чуть приподнялись в лёгком удивлении, а Фань Гуаньюй, наоборот, нахмурилась, оценивая уместность таких политически окрашенных действий в храме.
Веер Мэн Бохао замер, и он вздрогнул, когда за его спиной возник едва заметный ропот.
— То эта девица Лэн-цзунчжу, то Мэн-цзунчжу, когда удобно, — проворчал кто-то негромко. — За дураков нас держат.
— Верховный жрец уже озвучил волю Небес, — мягко, почти ласково произнёс Жуань Лису. — Не вижу нужды утяжелять ритуал политикой.
Но от меня не ускользнуло то, как он сжал челюсть, когда его слова не получили ожидаемого всеобщего одобрения.
Он не мог отказаться. Если верховный правитель воспротивится соблюдению ритуала в стенах храма, который сам же возвёл, — в нём усомнится весь мир. А Жуань Лису слишком дорожил тем, что выстраивал годами: образом справедливого судьи, хранителя равновесия, человека, который своими действиями подаёт пример, ведя остальных за собой как равный.
— Но если это укрепит мир, — добавил он после короткой паузы, — Клан Священного Древа не станет препятствовать.
Жуань Лису первым сложил руки и склонил голову в изящном, уступчивом жесте.
«Умный ход», — пронеслось у меня в голове.
Он загнал их в ловушку. Да, по древним законам, женщина не наследует отцовский дом. Но когда глава Великого клана первым заявляет, что Мэн Цуэр — единственная живая кровь Мэн Ханьдэ и признанная глава клана, кто осмелится утверждать обратное? Все помнили, как погиб Ван Жуйлинь. Даже если бы Динхай-цзюнь сказал, что вода в реках из огня, а небо зелёное, никто бы не ответил ему. И он рассчитывал на это.
Мне стоило не упустить столь драгоценный момент. Я заставила себя громко сказать:
— Прошу утвердить также ещё одно проявление воли Небес.
— Речь идёт о слове, данном перед Вопрошанием Небес? — отозвался господин из мелкого клана, осторожно, словно ступая по тонкому льду. — О награде, обещанной победителю?
— Не о награде, — возразила я. — О гарантии. Небеса признали Ван Цилина достойным милости, и никто больше не вправе требовать от него расплаты собственной жизнью.
Все переглянулись, но никто не осмелился обмолвиться первым.
— Госпожа осознаёт, что подобное может сдержать мечи, но не избавит от горечи в сердцах? — произнёс Бай И, прорезая затянувшееся молчание. — Каждому из нас известен кто-то, кто пал от рук или по вине Луаньши Цилиня. Кланы по-прежнему будут желать справедливости.
— Понимаю, — твёрдо сказала я.
— Не успело сгореть и одно благовоние, а госпожа спешит позаботиться о другом мужчине? — вмешалась Чжэндао-цзюнь, взяв на себя смелость сказать то, что другие боялись произнести из-за приличий.
Мои щёки залились румянцем, и я сама не могла понять, чего в этом больше: смущения от того, насколько прямо это прозвучало, или раздражения от того, что именно шимэй решила наставлять свою шицзе. Раньше я списывала подобное на воспитание благопристойной барышни, от которой требовали безупречности и послушания. Но с годами юношеская трепетность сменилась чем-то куда менее невинным. Она научилась безошибочно знать, что и когда следует сказать. Она прекрасно понимала, какую роль ей отвели — госпожи Истинного пути, — и, пожалуй, никто не исполнял её лучше.
И с такой же уверенностью она столько раз оказывалась права, что постепенно перестала сомневаться в собственном праве наставлять других так, как считала нужным. Для женщины любое чувство, выходящее за рамки долга и репутации, — не более чем болезнь, поражающая слабые сердца. Этот мир не создан для нас, нам в нём никогда не обрести счастья.
Но прежде чем я успела забрать свои слова обратно, рядом раздался твёрдый голос. Все взгляды устремились на Цзя Цзюэмина.
— Бумье-шэннюй совершила Вопрошание Небес на условиях, принятых всеми. Если Небеса сочли Ван Цилина достойным милости, никто не вправе отвергать их ответ. Его бегство, — он слегка цокнул, подбирая выражение помягче, — скорее вопрос его собственной чести, а не её права требовать от остальных признать этот исход.
Подвески в волосах зазвенели, когда я резко повернула голову, с трудом скрывая удивление. Что это за игра? Владения Юэшэн Лэн он мне вернул в качестве цайли. Главенство над Фэйфу Мэн — ради пакта с Мэн Бохао. Тогда зачем ещё добровольно помиловать человека, которого он поклялся покарать собственноручно?
Один за другим главы кланов и их адепты склонили головы. Цзя Цзюэмин коротко кивнул, принимая их смирение как должное, а затем метнул взгляд в мою сторону.
Недовольно фыркнув, я закатила глаза, не собираясь благодарить его. В этом мире никто ничего не даёт просто так. Если он встал на мою сторону сегодня, значит, возьмёт своё, когда придёт время. И, скорее всего, мне это не понравится.
***
После ритуалов в храме шли ритуалы в покоях. Там меня ждало ещё одно испытание: крольчатина и вино. Цзя Цзюэмин заметил моё негодование и как я пригубилась к вину ради приличия, но так и не отпила. Он же осушил свою чашу залпом и налил себе ещё.
Зная о моём обете слуги Жуань Лису с натянутыми улыбками предложили заменить мясо на баранину, но проблему это не решало. Я отщипнула крошечный кусок и попыталась съесть его.
— Не хочешь, не давись, — грубо выпалили Динхай-цзюнь увидев, что меня сейчас стошнит.
Но я все же затолкала этот несчастный кусок в рот и слуги одобрительно закивали. Ритуал исполнен.
Вернувшись к гостям, пир продолжался, пока последние лучи солнца не исчезли за горизонтом. Сколько бутылок местного вина успел осушить Цзя Цзюэмин к этому моменту, оставалось для меня загадкой: счёт я потеряла после того, как слуги пришли убрать лишнее со стола в четвёртый раз.
Напряжение внутри меня постепенно нарастало весь вечер, как при виде подкрадывающегося хищника в зарослях. Я не собиралась смотреть в потолок и мысленно повторять сутры. Но супружеский долг есть супружеский долг и от него не спрятаться.
— Примите это, госпожа, — сказала пожилая служанка, протягивая мне бутылёк. — Вам нельзя захворать.
От одного этого запаха меня чуть не стошнило. Да только было нечем. Казалось, среди ингредиентов замешалось что-то, что уже вступило в стадию разложения. Прикрывая нос рукавом, я вернула ей бутылёк.
— Мне намного лучше, — выдавила я с натянутой вежливостью.
Тяжёлые шёлковые занавеси цвета киновари ниспадали над приготовленным для молодожен ложе, словно над алтарём, приглушая свет масляных ламп. Пол был устлан коврами с вышитыми облаками и громовыми узорами — знаком покровительства Неба, а в воздухе чувствовался горьковатый аромат благовоний.
Я провела рукой по лакированному дереву изголовья. Оно было инкрустировано золотыми и перламутровыми вставками с мотивами переплетённых фениксов. Никогда раньше мне не доводилось касаться чего-то столь дорогого. Господа Медного Сердца не бедствовали, но даже до падения Клана Лэн среди воинов-кочевников практиковался весьма аскетичный образ жизни, что уж говорить о Лунной Обители.
Дверь резко открылась, заставив меня вздрогнуть, а затем захлопнулась с глухим стуком.
— Вон, — приказал Цзя Цзюэмин, даже не взглянув на служанку.
Он прошёл мимо меня тяжёлыми шагами, не замедляясь, и с грохотом положил Хэйчао на стол.
Служанка поклонилась.
— Я доложу Хранителю.
С этими словами она бесшумно покинула нас.
Я перепроверила кинжал, спрятанный в рукаве. Ещё утром я успела прихватить его с собой, пока наряжавшие меня служанки были заняты лепетом о том, откуда шёлк и украшения на мне и какова их стоимость, словно что-то из всего этого могло им перепасть. Отец никогда не учил, как калечить врага, но однажды я уже видела, как на праздник закалывали коз. Главное было оказаться совсем близко — а там мне не составит труда найти нужную артерию.
Показать себя всю — столь уязвимую и безоружную — кому-то, кто ждал лишь возможности обладать моей плотью, как обладают вещью, вызывало у меня физическое отвращение, от которого все праздничные блюда во мне были готовы вырваться наружу. Я боялась не тела и не прикосновения и могла выдержать боль или стыд, но не равнодушный взгляд человека, которому всё равно, что он только что отнял.
Цзя Цзюэмин достал чан с вином и, отпив прямо из горла, пересел на подоконник. Между нами повисла тишина, прерываемая только его глотками. Я дышала медленно, мысленно повторяя сутры, рассыпавшиеся в ритме учащённого сердцебиения. Так продолжалось какое-то время, но вскоре я не выдержала и твёрдо сказала:
— Ты же видел мои волосы. На мне лежит проклятие. В детстве матушка попыталась утопить меня в реке, из-за чего я оказалась на суде в царстве мёртвых. Но даже Яньло-вану я пришлась не по вкусу — раз уж он вернул меня к жизни. Теперь я обречена скитаться по земле, не имея в себе ничего живого.
Цзя Цзюэмин выдохнул, словно я поведала самую нелепую басню на свете, и сделал ещё глоток.
— Не бойся, никому не дозволено касаться старшей жрицы Луны. Даже Динхай-цзюню, — он сказал это без особого желания, словно его раздражало, что приходится со мной разговаривать.
— Зачем я тебе?
— За Ван Цилином должок, а я, как и ты, хочу его вернуть.
— Называешь долгом, потому что иначе пришлось бы назвать это местью?
Следуя уставам своего пути, жрица не могла напасть первой. Она вообще не должна была держать в руках оружие и тем более использовать его. Но Богиня смогла бы меня простить. Я сжала рукоять кинжала.
Последние восемь лет Динхай-цзюнь вёл охоту на единственного оставшегося из рода Ван. Конечно, в Фаньхуа люди говорили об этом иначе: потомок Первозданного Пламени весьма красноречив и не нуждается в армии, ведь у него есть Кольцо, способное подчинить себе всех живых, заковав их оковами страха. Старший брат — самый преданный пёс Хранителя, и охотится на израненного, одинокого тигра, дабы не дать ему и всем тем, кто верит, что при Императоре жилось лучше, вернуть себе законную власть.
Но вот нюанс, о котором люди часто забывают: расправа есть расправа, а брат есть брат. Война началась, чтобы один бастард смог выжить, а в итоге он по-прежнему должен умереть, чтобы мир обрёл покой?
Тогда можно ли утверждать, что в мире воцарилась должная Дхарма?
Цзя Цзюэмин повернул голову, встречаясь со мной взглядом.
— Я желаю убить его не больше, чем ты меня.
Прижав чан к себе, он провёл большим пальцем по его краю — бережно, почти ласково, словно тот был тем малым, что у него осталось. Единственным другом, что не предал и не ушёл.
— У каждого адепта Муссонного Берега есть жетон с цзяолуном и кинжал, — сказал он, прокашлявшись, исправляя свой привычный грубый тон. — Потеряешь — твоя проблема. Никто повторно не выдаст. Поэтому все их берегут. Среди моих адептов никто не терял ни того, ни другого.
Глава Цзя поморщился и громко закашлялся, прикрывая рот рукавом.
— Чтоб их… — он поставил чан с вином на подоконник с оглушительным стуком и нервно распахнул окно, чуть не выбив раму. — Это что ещё за гадость?
Запах брачных благовоний к этому моменту стал гуще, почти удушающим.
Взгляд Цзя Цзюэмина метнулся по комнате, ища причину зловония, и остановился на мне. Я скрестила руки на груди в полном замешательстве, но, соскочив с подоконника, он промчался мимо — прямиком к курильнице, стоявшей за мной. Принюхавшись, он вновь зашёлся удушающим, хриплым кашлем.
— Идиоты… — рявкнул он, вытирая слезящиеся глаза тыльной стороной ладони.
Слуги, позаботившиеся об уюте молодоженов, напрочь позабыли, что у могущественного и грозного главы Муссонного Берега с детства горло перекрывает на мускус.
«Как… кстати», — почему-то пронеслось у меня в голове. Очередной неожиданный убийца, что растворяется в воздухе, не оставив и следа.
Он со злобой швырнул чашу в открытое окно — так, что бронзовая посуда звякнула, покатилась и, скорее всего, окончательно разбилась о камни во дворе.
Динхай-цзюнь стоял, согнувшись, и кашель никак не отпускал. Я могла бы ударить сейчас. Но вместо этого чертово «видеть и беречь» сработало раньше, чем я успела подумать.
— Дай посмотрю, — сказала я, делая шаг ему навстречу.
В практике тетушки Лэн, сведущей во врачебных делах, встречался похожий случай, когда у человека начиналось удушье, и она учила, что надо делать.
Цзя Цзюэмин напрягся, и его рука инстинктивно протянулась к ремню, да только он забыл, что сам положил Хэйчао на стол.
— Стой, где стоишь, — приказал он низким, властным тоном.
Прохладный ночной воздух, ворвавшийся сквозь открытое окно, начал медленно вытеснять приторную сладость благовоний, и даже мне стало легче дышать.
— Всех жриц Луны учат бить со спины, или это твоя личная интерпретация уставов? — хрипло выдавил Динхай-цзюнь. Постепенно грудная клетка его вновь начала ровно вздыматься, а раскрасневшееся от кашля лицо вернуло себе привычное беспристрастие. — Кинжалы адептов скорее — зачаток меча. Когда он впитает достаточно духовной энергии, его переплавляют в жуаньцзянь. Сравни с Хэйчао и сделай свои выводы. Тот, что ты прячешь в рукаве, — подделка.
Я замерла.
Если он знает о кинжале, не лучше ли воспользоваться им прямо сейчас? Нанести удар, пока противник слаб и безоружен. Может, это и есть тот самый единственный шанс?
— Динхай-цзюнь слишком быстро решил, что знает всё о моих намерениях, — выдохнула я, встречая его беспристрастный взгляд. — Если бы я хотела воспользоваться случаем, разговор был бы совсем иным.
Это было неправдой. Вернее — не до конца правдой. Я не знала, что бы сделала, если бы он продолжил кашлять и задыхаться. Меня учили: помощь людям превыше собственных убеждений, предвзятости или отвращения к человеку. Но, как иронично, она всегда приводила меня к одному и тому же капкану.
Я медленно сделала несколько шагов к столу, где лежал Хэйчао. Меч Динхай-цзюня был полностью пропитан его духовной энергией, и от одного лишь воспоминания, какой чудовищной силой он обладает, рана на животе вновь заныла. От кинжала в моих руках же веяло мертвым куском железа. В этом и крылся весь замысел: духовное оружие незримо связано с хозяином, оставляя неизгладимый след. Обычный клинок не оставлял ничего. Идеальное орудие для убийства.
Когда приступ удушья ослаб, Динхай-цзюнь, вновь ухватившись за чан с вином, сполз вниз по стене, небрежно усевшись на полу. Тишина повисла между нами.
— Знаю, ты его любишь, — спокойно, почти понимающе бросил он, сделав глоток прямо из горла. — И даже после всего, что он с тобой сделал, по-прежнему… веришь ему. Надеешься, что он вернётся. А он не вернётся. И не важно, как сильно ты будешь стараться. Он до конца времён останется тем берегом, до которого тебе не доплыть.
Цзя Цзюэмин усмехнулся, прислонившись затылком к холодной стене. Его взгляд был устремлён куда-то в потолок, на тяжёлые занавесы, танцующие под нежным прикосновением ветра.
— Я тебе не враг, — тихо сказал он.
Это прозвучало так глупо, что я не выдержала. Враг или нет — какая разница, если он уже доказал, что, в отличие от второго брата-торгаша, он хладнокровный стратег. Если я стою между ним и победой, он готов задушить меня голыми руками. Теперь, когда я ему нужна в качестве поисковой псины, он привязал меня к себе этим браком, пользуясь моей безысходностью. Даже если бы он показал мне все свои кровоточащие раны на сердце, я бы по-прежнему не испытала к нему жалости.
Резко вырвав у него чан с вином, я со злостью швырнула его на пол. Но тот даже не разбился, как на зло, а отскочил и жалобно откатился к стене.
Динхай-цзюнь посмотрел на меня с той же тоской, что и я сама испытывала.
Моя рука со шрамом от Хэйчао, будто чужая, потянулась к его лицу. Но едва пальцы коснулись щеки, он перехватил моё запястье — быстро, но сдержанно. По слухам, Глава Цзя терпеть не мог чужих прикосновений. Однако сейчас он не ударил меня по руке, лишь остановил, не давая двигаться дальше.
— Если не враг, то кто же? — прошептала я, глядя ему в глаза, — Динхай-цзюнь проиграл мне в честном бою, а после купил, как кобылу. У такого человека не бывает просто друзей или союзников.
И тогда, словно Будда, он поднял свободную руку, показывая ладонь. Прямо посередине была бледная, как старый шрам, линия.
— Мне он тоже поклялся, что снимет это проклятое Кольцо. Как думаешь, он помнит о том, какие обещания раздаёт всем подряд?
Нет, это неправда.
Сопротивляясь хватке, я сжала пальцы на его скуле, царапая кожу ногтями. Больше всего я хотела сделать ему больно. Хотела, чтобы ему было хуже, намного хуже, чем мне. Чтобы в итоге он не увидел моих слёз.
— Даже если так и есть, — ровно, почти хладнокровно сказала я. — В назначенный срок Ван Цилин встретит свою судьбу в Ванчэне. И будет это не от клинка брата. Я не позволю никому добраться до него в обход клятвы произнесённой перед всеми кланами.
Я одёрнула руку — и только тогда его пальцы разомкнулись.
Пока я потирала запястье, Динхай-цзюнь медленно, очень медленно поднялся и, опираясь ладонью о стену, пошатываясь, прошёл к столу, где лежал Хэйчао. Его рука с силой сомкнулась на рукояти так, что костяшки побелели. Я приготовилась, перехватив поудобнее кинжал. Вот он, тот долгожданный момент. Сейчас он обнажит клинок. И тогда я обрету полное право вонзить кинжал туда, куда целилась весь вечер. И никто не назовёт это убийством — только самообороной.
Брак закончится, не начавшись.
Но Хэйчао не вышел из ножен. Динхай-цзюнь просто повесил его обратно на пояс.
Дверь за его спиной захлопнулась с таким грохотом, что пламя в масляных лампах дрогнуло и погасло.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!