Глава 11: Глава 10. Одной милостью меньше
Глава 10. Одной милостью меньше
126
0
На центральной улице всегда было людно. Покупатели и зеваки, выстроившись в два ряда, медленно шагали, покачиваясь из стороны в сторону и поглядывая на выставленные товары. Ловко лавируя между людьми и торговыми лавками, ты на миг задержался у той, где продавали выпечку. Одно едва заметное движение руки, быстрый разворот — и вот ты уже протягиваешь мне горячий баоцзы, от которого исходил дразнящий аромат мяса.
— Дорога длинная, и лично я, ну не то чтобы физически, просто морально не дорос до бигу, — сказал ты, жадно отправив в рот свой собственный пирожок. — Ешь, чего так на меня уставилась? Я здесь уже был по дороге в храм и уверяю: бао с крольчатиной — местный деликатес.
Луна, словно бумажная, едва виднелась на ясном небе. Я обратила к ней свой взгляд, и только тогда до тебя по-ходу дошло, в чём дело.
— Ну ладно, ладно. Богиня одобрит, если я принесу тогда с грибами или капустой? — Ты вздохнул так тяжко, будто я только что заставила тебя переписать трактат о правилах благопристойности и ритуала в Лунных Чертогах Чистой Пустоты.
Оглянувшись по сторонам, я наткнулась на слепого старика в полумонашеском одеянии у стены, что тихо перебирал чётки. Перед ним лежала пустая чаша.
Скорее всего, он вышел за милостыней на рассвете, надеясь на добродетель прохожих, но выглядел так, будто не видел подношений много дней. По его одежде было трудно сказать, чей он последователь и является ли таким вообще. Без лишних слов я вручила еду ему в ладони. Чётки упали на землю. Мужчина вздрогнул, ощупал тёплое тесто и вгрызся в него с такой жадностью, что я невольно отвела взгляд, не в силах на это смотреть.
— Спасибо, добрый господин! — пролепетал он, давясь. — Пусть Небо вознаградит вашу добродетель.
— А меня-то за что благодарить? — не дав мне ответить, ты вдруг высунулся из-за моей спины. — Перед тобой сама Старшая Жрица Лэн. Это её милосердие насытило тебя, так что в следующий раз благодари заодно и Луну.
Мужчина нахмурился, и его взгляд, затянутый белёсой дымкой, обратился куда-то в пустоту между нами, пытаясь найти того, кто с ним говорит. Он крепче сжал в руках остатки горячего баоцзы, словно боясь, что подарок исчезнет так же внезапно, как и появился.
— Что ещё за жрица? — недоверчиво переспросил он. — И как же выглядит эта госпожа? Одеяния какого клана она носит?
— Если бы глаза тебе ещё служили, не задавал бы таких вопросов. На ней одежды цвета Ханьмо, украшенные серебряными лунами и грозовыми облаками, а волосы сотканы из чистой Инь, — заявил ты, приняв его слова за личное оскорбление. — Я, признаться, чаще сбегал от наставника, чем слушал его наставления. Но даже мне известно, под чьим покровительством находятся эти земли. Неужто человеку твоих лет впервые слышать о Клане Юэшэн Лэн?
В твоём голосе зазвучало такое упоение, будто ты и впрямь видел перед собой небожительницу, сошедшую с небесного свода.
Мужчина нахмурился ещё сильнее. Как змея, выпрыгнувшая из кустов, его рука резко метнулась вперёд и вцепилась в моё запястье. Серебряные браслеты громко прозвенели, ударившись друг о друга.
— Нехорошо, — сказал он, давясь от гнева. — Нехорошо так насмехаться над слепым и немощным. Эти земли находятся под защитой Клана Мэн. Я, может, и не вижу ваших одежд, но ложь способен ещё распознать. Никаких Жриц Лэн не осталось в живых. Всем известно, что их клан перебили очень и очень давно.
Я попыталась отскочить, но слепой монах вцепился что есть силы. Браслеты, что касались сморщенных пальцев мужчины, стремительно потемнели. Лунное серебро, чувствительное к жизни, также ощущало её угасание. Судьба уже вынесла свой приговор, а браслеты только его подтвердили: дни этого человека были сочтены.
— А зачем Лэн-сяньцзы обманывать кого-то? — ты вмешался, накрыв руку слепого монаха своей. Через мгновение он отпрянул, как если бы сунул руку в кипяток. — Устав Лунной Обители суров, но справедлив: ложь — это яд, даже если он поднесён в золотой чаше сострадания.
— Тот храм, что на вершине горы Ханьмо, заслуженно лежит в руинах, — старик усмехнулся, жалобно дуя и потирая раскрасневшуюся кожу. — Все, кто верил в её милость, правильно сделали, что сожгли её алтари. Луна коварна, ей нельзя верить.
Где-то в толпе раздались шумные возмущения прохожих. Кто-то бесцеремонно проталкивался сквозь ряды.
Ты помог мне подняться.
— Не стоит терять время с этим чокнутым, — прошептал ты мне на ухо, недоверчиво косясь на старика. — Лучше пойдём поскорее.
— Здесь молятся богу войны или божеству богатства, — продолжил старик, невзирая на то, слушает его кто или нет. — Луна изменчива. Из-за неё волны разбиваются о скалы, а воды рек сметают всё на своём пути, когда она полна. Она — обманщица, что манит путников в пропасть, и её серебряный свет — лишь отражение зависти.
Меня вдруг бросило в холод. Это же была песня о милости Богини, только искажённая.
— Это Сяожун-цзянцзюнь так сказал? — тихо спросила я, глотая ком в горле.
— Угу, а кто же иначе? Его знаменитый стих гласит:
«Не верь Луне!
Смеясь она уйдёт,
Оставив одного во тьме».
Старик был в чём-то похож на дядюшку Ли. Мой долг — «Видеть и Беречь» — требовал предложить ему кров, еду, тепло, но, услышав эту горькую правду, подобное казалось преступлением против той, кому я поклялась служить.
И всё же молчать я тоже не могла.
— Почтенный, — я вновь наклонилась к нему, игнорируя все твои попытки увести меня прочь. — Мне нечего вам предложить в знак доказательства. Как вы сами сказали, мой храм разрушен. Но Богиня не простит меня… Знаете ли вы, как звучали слова главы Мэн на самом деле?
— Лэн Цуэр, — ты вновь и более настойчиво потянул меня за локоть, поторапливая. — Ты его не переубедишь.
— Нет! — я высвободила руку. — Этот стих мне так же хорошо знаком, как и человек, что его сочинил:
«Доверься мне.
Я не позволю тьме
Коснуться твоей улыбки —
Той капли весенней росы,
Что питает землю
И согревает сердце».
— Вон вы где! — внезапный крик заставил всех обернуться.
Расталкивая горожан, всадники Жуань спешили в нашу сторону. Их золотые цепи ослепительно полыхали на солнце, приковывая к себе взгляды. Заметив их, люди расступались, перешёптываясь. Некоторые даже уважительно склоняли головы, а вот другие видели в этом повод шумно высказать своё мнение по поводу дел в этом округе и сравнить их со столицей.
Схватив меня за руку, ты потянул меня за собой сквозь ряды торговых лавок и свисающих цветных полотен.
— Ван Цилин! — взревел старший ученик Жуань, обнажив меч. Клинок, тонкий и элегантный, хищно сверкнул, когда вместе с его владельцем взлетел в воздух. — Всё-таки решил исчерпать наше терпение? Думал улизнуть, как последняя крыса?
Ты ловко увернулся, оттолкнув меня в сторону. Но не тут-то было. Клинок оказался у самого твоего горла, угрожая его проткнуть. Отступать было некуда. Сзади оказалась стена дома. Ты, видимо, недооценивал всё это время боевые искусства учеников Жуань.
— Улизнуть от вас, почтенные господа? — издевательски переспросил ты, заметно побледнев, и плавно попытался отодвинуть клинок от своего горла. Лезвие было хорошо заточено, так что даже одним только остриём могло серьёзно поцарапать. — Ваша подозрительность делает вам честь, но лишает рассудка. Неужели вы всерьёз собираетесь привести меня к Хранителю в таком виде? Посмотрите на мои одеяния — они видели лучшие времена ещё до того, как Шижань Юаньцзюнь вознеслась на небеса. Неужели вы забыли, что в Нефритовых Садах встречают по одежде? Жуань Лису — величайший эстет. Если мы явимся в его чертоги в рванье, он сочтёт это личным оскорблением.
Старший ученик стиснул зубы, но меч не убрал.
— Как вы думаете, — всё так же спокойно продолжил ты, — чьи головы первыми украсят городские ворота, когда Хранитель рассердится? Верно. Ваши. Потому что я лично обсужу с братом, сколько стоит его репутация.
Чэн Синь поморщился и прикрыл нос рукавом, стоило ему унюхать тошнотворный запах пережжённого масла, на котором торговец жарил мясо. Он извлёк из-за пояса долговой шнур и с шумным, неприятным звоном нанизал на него две тяжёлые золотые монеты — самые дорогие. От этого звука мне стало плохо. Клан Лэн едва сводил концы с концами, обменивая целебные травы на рис и зерно в деревнях за сотни ли от дома, а у тебя, Ван Цилин, на уме были лишь придирки бывшего принца.
— Ещё два залога за «достойный вид», — процедил старший, бросив на меня лукавый взгляд, словно ощущая себя новым владыкой Ханьмо. — С процентами.
Его слова тебя ничуть не возмутили, и, уже по привычке невоодушевлённо хмыкнув, ты направился к лавке торговца тканями. Чэн Синь и его напарник, пересчитывая оставшуюся медь, вынуждены были последовать за тобой.
***
Дважды обвести вокруг пальца учеников Жуань не получилось. Пару нарядов тебе всё же пришлось прикупить, а вот улизнуть от поездки в столицу уже не вышло, сколько бы ты ни пытался.
— Ван Цилин, скажи мне, откуда в тебе такая уверенность, что Жуань-цзунчжу просто так простит тебе все эти долги? — спросила я, не в силах больше слушать, как старший ученик Жуань восьмой раз за утро пересчитывает монеты на долговом шнуре.
Ты даже не обернулся, продолжая придирчиво рассматривать вышивку на своей новой одежде. Наряд был вызывающего синего цвета, с избыточной, почти безвкусной золотой вышивкой. Издалека тёмный шёлк переливался на солнце, словно вода, но стоило приблизиться, как в глаза бросались грубые несовершенства: узоры были кривыми, а на рукавах были затяжки. Это был истинный наряд господина, у которого денег больше, чем здравого смысла. Но когда ты надел его ещё в лавке, в тусклом бронзовом зеркале, вместо радости я увидела на твоём лице глубокую скорбь. Разве не этого цвета знамёна с цзяолуном, что развеваются на ветру в Молангане?
— «Самый лучший атлас из Сучжоу, шёлк, достойный самих небожителей», — проворчал ты, повторяя слова торговца, что тебе его продал. — Меня давно так не обманывали.
Всем своим видом ты напоминал молодого господина, что неспешно прогуливается по владениям в компании свиты. Приметив на мне туфли, Чэн Синь всё же посчитал разумным вернуть себе коня. На случай, если тебе вновь придёт в голову броситься бегом что есть силы, ведь в упорстве тебе не было равных. И как же им ещё не пришло в голову сковать тебя этими золотыми цепями?
— Жуань Лису радуют слова, сладкие как мёд, но ещё больше он любит всё, что завораживает глаз. — Шумно вздохнув, ты всё-таки оставил рукава в покое и как бы невзначай продолжил: — Знаешь, почему в клане Жуань все носят одежду, плотно прикрывающую горло? Хранитель — человек злопамятный, но ему довольно легко угодить. Главное — не давить на старые раны. А она у него, кстати, на шее. Во время Разрушения «Ложной Дхармы» они с Динхай-цзюнем повздорили. Один брат покусился на честь другого, по крайней мере так сказала матушка. Подробностей я не знаю. Они не рассказывают. С тех пор Лису не может любоваться своим отражением, как раньше, так что иногда лучше проявить излишнюю учтивость и не испытывать его терпение.
Дорога тянулась вдоль изумрудных бамбуковых рощ, что плавно покачивались на ветру — так спокойно, будто не знали ни войн, ни человеческих страданий.
— В любом случае, — бросил ты, — Жуань Лису любит играть в карты. А я — очень в этом хорош.
Ты наклонил голову в мою сторону, явно ожидая увидеть на моих губах улыбку. Но они сжались в тонкую, как остриё кинжала, линию.
— Значит, судьба Ханьмо зависит от того, повезёт тебе в игре или нет?
— Эх, Лэн-сяньцзы, стоит просто довериться мне.
И в доказательство того, в следующей деревне ты действительно выиграл в карты сколько-то лян, дабы оплатить ночлег и соломенную шляпу с вуалью.
Чэн Синь, заметив твою решимость, с нескрываемым облегчением потянулся к долговому шнуру.
— Одной милостью меньше, — объявил он, пряча монету в кошель.
Долг перед учениками ты, конечно, не осилил погасить за один раз, но усердно продолжал стараться. Шляпа же отошла мне. От долгого нахождения под палящим солнцем все участки кожи, что не были прикрыты одеждой, раскраснелись, а вскоре и вовсе покрылись волдырями и каростами.
Чем дальше мы шли, тем меньше деревень встречалось с каждым днём, пока они и вовсе не исчезли. Так в скором времени пришлось ночевать под пристальным наблюдением звёзд, что впервые казались мне незнакомыми. Хотя, как же это вообще возможно? Старшая Жрица почти каждую ночь проводит, наблюдая и записывая движение небесных тел.
Во мне росло ощущение, будто я так мало знаю о вещах, которые всем казались привычными. Как если бы мир был искусством, в котором я давно не упражнялась и растеряла все навыки. Даже взять то, что мне пришлось заново учиться, что ночью отдыхают, а бодрствуют при свете солнца.
В Обители мои дни были ночами. Ужин с семьёй за годы превратился в завтрак пред началом работы и проведением ритуалов у главного алтаря, а завтрак стал ужином.
Монотонные дни сменялись один за другим, а зелёные долины постепенно уступали бескрайним равнинам, где бабочки порхали в воздухе, а ветер разносил аромат цветов.
И внезапно всё это исчезло, открывая вид, от которого кровь стыла в жилах.
Прямо перед нами раскинулось огромное поле. Земля здесь была серой, покрытой коркой пепла, которая не разлеталась от ветра. Она выглядела так, словно огонь прошёл здесь лишь мгновение назад, выжигая всё до самого основания, не оставляя шанса даже сорняку.
Я замедлила шаг, чувствуя, как от этой пустоты, развернувшейся на сотни ли, веет могильным холодом.
— Не удивляйся, Лэн Цуэр, — прошептал ты, наклонившись к моему уху, и я почувствовала твоё горячее дыхание. Твои слова были совсем тихими, почти неразличимыми за топотом копыт всадников, ехавших чуть впереди. — Это не лесной пожар и не засуха.
Я перевела взгляд на тебя, ища объяснения.
— Война закончилась восемь лет назад, — продолжил ты, и в твоём голосе проскользнула несвойственная тебе серьёзность, — но здесь ничего уже не прорастёт, пока стоит этот мир. Ци не вернётся туда, где её выпили досуха ради одного заклинания. Только те, в чьих жилах течёт чистейшая кровь Шижань Юаньцзюнь, способны на такое.
Ты замолчал, глядя на мёртвую равнину, и я увидела, как ты неловко одёрнул край расшитого рукава, пряча кольцо.
Я хотела спросить, кто именно мог сотворить подобное, но ты уже прибавил шаг, снова принимая вид беззаботного гуляки в слишком дорогой одежде, словно этот миг откровения мне просто пригрезился.
Чем ближе мы были к Фаньхуа, тем больше ощущалась суетливость в рассказах, которыми ты кормил нас без спросу, пытаясь скоротать путь.
Но не ты один боялся неизбежной встречи с прошлым. Всю дорогу я думала о Чжэндао-цзюнь, которая, веря слухам из народа, стала Мэн-фужэнь.
Во второй раз.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!