Глава 24: Глава 23. Кто ничего не желает, обретает всё.
Глава 23. Кто ничего не желает, обретает всё.
126
0
До нашего знакомства Жрица во мне была уверена, что никогда не ошибётся, ведь Богиня освещает её путь на каждом шагу. Но ты заставил всё пошатнуться. И началось это ещё в храме, когда произошёл тот неприятный инцидент между детьми.
Лэн Суяо всегда была не от мира сего: хрупкая, ранимая, она боялась шума и любила уходить надолго в лес, чтобы помечтать, и почти никогда не говорила о том, о чём думает. Поначалу мы все даже считали, что она немая.
Ли Тао был её противоположностью — шумным, болтливым и весёлым. Он был сыном дядюшки Ли, который в свои годы прославился на всю округу как самый искусный кузнец. У него заказывали оружие военачальники и адепты всех кланов. Ли Тао всегда хотел стать одним из них, но так и не смог сформировать золотое ядро, а, увидев бесчинство учеников Мэн на наших землях, он об этом и вовсе перестал мечтать. Единственное, от чего он так и не отказался, — это от намерения помогать слабым. Этим он и нравился Лэн Суяо, которая призналась мне по секрету.
Лэн Суяо недавно научилась выводить новые талисманы, и в тот день она решила показать их действие. В храме мы берегли жёлтую бумагу как самое ценное сокровище, ведь достать её было трудно. Поэтому заклинание было обязано выполнить своё предназначение, а бумага — сгореть бесследно, дабы оживить чахнувшее дикое растение в горшке. То самое, что ты принес мне когда-то в порыве редкой заботы, перепутав с другой лекарственной травой. Лесной росток, привыкший к свободе и сырой земле под сенью древних крон, не желал цвести в неволе. Ему претил тесный горшок, и никакие удобрения не могли заменить ему дыхания дикой чащи.
Но когда чахлые листья так и не расправились, он лишь громко и обидно рассмеялся.
— И это всё? — протянул Ли Тао. — И ты называешь себя культиватором? Лэн-цзе тратит на тебя своё время, а ты не можешь даже оживить её любимый сорняк.
Ли Тао с детства был неосознанным подражателем. Чем больше времени он проводил с кем-то, тем больше он мог нахвататься от человека. От тебя он тоже взял многое — самое худшее: веру в то, что правила можно обойти, если хватит дерзости. Казалось, словно теперь в моём доме завелось два Цилина.
— Знаешь, мне тут Ван-гунцзы кое-что рассказал, так, по секрету. Могу с тобой поделиться, — Ли Тао прищурился, беря её «на слабо». — Он сказал, что истинная сила не в заученных канонах и не в чистоте помыслов. Если Небеса не слышат тебя, надо повторить то же самое, но громче. Пролей на талисман свою кровь, Суяо. Пара капель — и растение зацветет так, как не снилось ни одной праведной жрице. Разве ты не хочешь порадовать наставницу?
Юноша протянул ей свой нож, который носил на поясе. Она была готова осквернить бумагу и свою чистоту этим тёмным, коротким путём, который ты так беспечно воспевал в своих рассказах. Я перехватила её руку за мгновение до того, как лезвие коснулось ладони.
В следующий миг щека Ли Тао загорелась после громкой пощёчины.
— В следующий раз, — холодно процедила я сквозь зубы, — прежде чем предлагать кому-то пролить кровь, подумай, готов ли ты сам ручаться за последствия.
Мальчишка замер. То ли это был удар, то ли мой тон, но он не повысил голос и не огрызнулся, как обычно. Он стоял, широко раскрыв глаза, словно не веря, что это произошло с ним, а не с кем-то другим. Что бесстрастная старшая жрица была способна унизить его подобным образом.
Слёзы он сдерживал отчаянно: по-мальчишески, сжимая зубы до боли в скулах. Но одна слезинка всё-таки сорвалась и прочертила по щеке тонкую, честную дорожку.
— Мл-м-младший понял свою ошибку. Прошу Лэн-цзунчжу простить меня, — он поклонился нелепо глубоко.
— Не передо мной, — сухо заявила я. — Перед ней.
Кузина сделала шаг в его сторону, не в силах смотреть на то, как она стала причиной этой унизительной сцены, но я удержала её за запястье. Ли Тао прошептал извинение, и именно тогда вмешался ты.
— Не слишком ли сурово? — ты почесал затылок, как делаешь всегда, когда не знаешь, с какой стороны подойти к беде. — Они же дети.
Я обернулась к тебе. Ты стоял спиной к солнцу, покрытый его золотым светом. В тебе всегда было это раздражающее умение — смотреть на трагедию и видеть в ней что-то простое. Будто мир — это место для игр и прощения, а не для долга, строгости и последствий. В этом мы с тобой были как инь и ян.
— Эти дети под моим опекунством, — отрезала я с леденящим спокойствием, от которого кровь стыла в жилах. — Их плохое воспитание — результат моего личного провала как наставницы. И это надо исправлять.
Ты не стал спорить. И это было самым неожиданным. За всё то время, что ты провёл в храме, я уже привыкла к тому, что должна отвоёвывать у тебя каждое своё решение.
— Пойдём, — сказала я Лэн Суяо, разворачиваясь.
Она колебалась, её взгляд на мгновение метнулся к Ли Тао. Я почувствовала, как её пальцы цепко ухватились за край моего рукава, будто она боялась потеряться. Я знала: она простит его, она всегда прощает, даже когда ей очень больно. Как и я. Она была такой же глупой. И самое худшее было то, что она искренне верила в то, что я — хороший пример праведности.
— Лэн-сяньцзы слишком строга, — донеслось до меня, словно удар в спину. — И к ним, и к самой себе в первую очередь.
Тогда я была уверена, что вторую пощечину стоит влепить тебе, но сдержалась. Я исполняла свой долг защищая детей от яда легкомыслия, который ты принёс с собой.
Совершив Вопрошание Небес вместо тебя, я придерживалась того же принципа. Я была в ответе за тебя, за твою жизнь. Но своим несгибаемым чувством долга и благими намерениями вырыла себе могилу. И теперь была так же растеряна, как тогда Ли Тао. Желая помочь, я сделала только хуже.
После того как празднования в честь разрушения Ложной Дхармы были окончены, многие главы клана остались ради Совета, что счёл приоритетным решить проблему сбежавшего Луаньши Цилиня. Жуань Лису, казалось, был больше всех озадачен этим, но столько бы я не пыталась с ним встретиться, у Хранителя Мирского Порядка никогда не находилось времени.
Весть о моем выздоровлении разнеслась по Нефритовым Садам подобно весеннему ветру, облетающим долины, и в мгновение ока все возжелали выслужиться перед той, кто в одиночку одолела их лучших бойцов, остановила Хэйчао и даже выжила после нападения последнего из рода Ван. И все завидовали клану Мэн, который сумел вовремя припомнить давнее родство и присвоить себе мастера такого уровня, несмотря на все предыдущие промахи и ужасные решения их горе-главы.
Пока раны затягивались, меня повсюду носили в паланкине, как некую пыльную реликвию или святыню, в сопровождении именитых учеников Мэн и Жуань. Служанки отобрали залатанное жреческое платье, объясняя, что в Фаньхуа Луну почитают духи и те, кто следует демоническому пути. Теперь я вновь одевалась только в чёрную одежду с узорами горных коней, а лекари, приходившие трижды в день, меняя повязки на ране, упрекали вопросами, которые мало общего имели с моим самочувствием. Они хотели знать одно: как я выжила.
Обыденностью стала и дюжина глав разных кланов, ежедневно осаждающих мой порог с подношениями, надеясь выманить секреты культивации. Но чем больше я им отказывала, тем чаще «сильнейшая культиваторша нашего поколения» становилась «шлюхой Вана», потерявшей лицо и здравомыслие.
Фань Гуаньюй тоже изводила меня предложениями. Она звала вернуться в Медное Сердце, обещая почетное место наставницы — что с её стороны было изощренным издевательством после того, как она уже однажды отобрала у законной наследницы всё, что ей было дорого.
Когда я окончательно перестала открывать ей дверь, она принялась присылать своего супруга. Я не могла проявить неуважение перед главой клана, несмотря на всё то презрение, что питала к делам этой девицы. Личное презрение — это одно, но уважение к старшим — совершенно другое.
Мэн Бохао, с которым до этого я, наверное, в жизни раза два разговаривала — настолько мы были разными, — стал проводить со мной часы, сводя все разговоры к мольбам о том, чтобы я научила его технике владения Тяньле, что не слушалось его.
Как-то раз, ещё будучи детьми, я подстрекнула его спрятать семейную реликвию у себя. А что? Место надёжное. Торопившийся в столицу к Императору отец в первую очередь заподозрил бы меня и приказал обыскать покои. Он не мог покинуть Медное Сердце без своего самого ценного сокровища.
Копьё всегда считалось прихотливым, выбирающим хозяина по праву силы, но правда была проще: это была лишь техника усмирения, передаваемая от отца к сыну. Мэн Бохао не мог её постичь. Стоило мне тогда отпустить копьё, бедолага тут же впечатался в землю, словно поваленный всеми предками, что когда-то владели артефактом. На грохот сбежались слуги, а за ними и отнюдь не улыбчивый генерал. Весь последующий месяц мы оба не могли даже присесть, не то что нормально ходить.
Как-то раз Мэн Бохао пригласил меня взглянуть на коллекцию заводных птичек, которые сам смастерил, и сказал:
— Я помню, как для Мэн Ханьдэ дочь была зеницей его ока. Его гордостью и силой. Он делал всё, чтобы она… сегодня могла быть Сильнейшей. И это его ослепило.
На его рабочем столе каждая вещь лежала идеально ровно. Свитки стояли по росту, кисти висели на одинаковом расстоянии, а печать главы клана лежала точно по центру. Но, судя по накопившейся пыли, он не прикасался ко всему этому с момента заселения.
Мэн Бохао грустно выдохнул. После того как он повернул заводной ключ, птичка сделала несколько робких прыжков и упала со стола.
Для всех остальных членов семьи он всегда был «не таким, как надо». Он не обладал силой предков, не умел за себя постоять и вдобавок потакал воле жены, не делая и шагу без её одобрения, будто это он вошёл в её семью. Всё это привело к тому, что даже собственные вассалы перестали уважать столь жалкое и хрупкое создание.
— Отобрать подобное у человека, что ни разу не преклонил колена, непростительно, — вымолвил он, бережно подобрав птицу, словно та была живая. — Тем более не просто отобрать и спрятать, а уничтожить. Племяннице известно, что Лэн Бинхуа поплатилась за это головой? — Хруст. Он свернул птице голову, чтобы докопаться до причины, по которой она не прыгает. — Я узнал об этом случайно, переписывая записи Улыбчивого Генерала. Он до конца своих дней думал, что единственная дочь погибла при осаде земель Лэн и винил себя в случившемся.
Он протянул мне птицу несколько застенчиво, как если бы проверял, рассмеюсь ли я над ним, посчитав увлечение недостойным главы уважаемого клана.
— Когда мы вернёмся домой, я прикажу перестроить внутренний двор, где висела её голова.
Я посмотрела на птицу.
Пустота давила на меня, будто обрушившиеся небеса пытались раздавить все кости в теле. Я долго отгоняла от себя мысли о том, что мне придётся вернуться в Медное Сердце, пыталась убедить себя, что у меня по-прежнему есть выбор.
Но на душе от этого не становилось легче.
Больше всего я хотела вернуться домой, в Лунную Обитель, в надежде, что застану тебя там и ты крепко прижмёшь меня к сердцу, позволяя вновь стать слабой и уязвимой. Чем дальше от этих распрей, тем лучше. Я давно решила для себя, что отрешение от дел великих кланов поможет сохранить жизнь лучше любого щита. Отрезать Ханьмо от мира после истребления рода Лэн была отнюдь моей заслугой.
В моём нынешнем состоянии ни о каком путешествии обратно не могло быть и речи, если даже после малейшей прогулки меня одолевала сильнейшая усталость. Когда ты нарушил мой запрет и ворвался внутрь заклинания, отмеченного камнями, произошёл дисбаланс. Формация заставила перенаправить поток энергии на себя: вместо того, чтобы забирать её из вне, она исчерпала мою духовную силу. Единственное, что могло мне помочь, — ритуальный танец. Даже лишенная всех атрибутов жрицы, что помогали находить нужный духовный резонанс, я по-прежнему сохраняла непоколебимую веру и долг. Богиня слышит всех, кто обращается к ней. Она должна была помочь мне.
Но для начала нужно точно отследить нынешнюю фазу луны, положение звезд и определить оптимальное место для обряда, опираясь на стороны света. Самое лучшее время это полнолуние, но вот как скоро оно наступит? Я не намеревалась сидеть и ждать, пока Фань Гуаньюй снова проведёт меня вокруг пальца.
С этой мыслью я в очередной раз провела глазами по иероглифам, не понимая уже смысла того, что читаю, пока собравшиеся в архиве Нефритовых Садов юноши, вместо того, чтобы готовиться к вступительному экзамену для поступления в секту, весело обсуждали последние слухи и сплетни за стеллажами. Их голоса были чёткими и казалось, теперь то я знаю всё о странностях адептов Жуань. Вот только, если бы эта информация пригодилась мне, чтобы доказать миру ошибочность суждений насчет «кровожадного и безумного Луаньши Цилиня». Все имеющиеся сведения о кольце о его устройстве были размыты как легенды. Разве могло такое быть, что за тысячелетия его существования ни один учёный так и не отважился изучить его природу?
Ко мне подошёл слуга и, совершив поклон, попросил следовать за ним. При этом он обратился ко мне, используя титул Бумье Шэннюй — «Неугасимая Святая», присвоенный единоличным решением Жуань Лису. Сердце бешено забилось, переполненное надеждой. Несколько неосторожных пар глаз метнулись в нашу сторону, оценивая. Кто-то поспешно отвернулся, а кто-то, напротив, задержал взгляд слишком долго, обменявшись парой слов с гостями, словно стараясь узнать, куда эта «позорная девица» держит путь.
Слуга привёл меня в отдельную комнату, пропитанную дурманящим запахом амбры. Первое, что бросилось в глаза, — золотая занавесь. Через её ажурный узор с карпом, стремящимся к вратам, виднелся стол для вэйци, за которым тихо ожидал сам Жуань Лису.
Накидка главы Жуань была приглушённых оттенков и скупа на роспись — не траурная, но и не праздничная, будто он не определился между этими двумя состояниями. Лицо его освещала лампа из рисового полотна, и от этого черты выглядели мягче, чем были на самом деле. Казалось, передо мной вовсе не верховный правитель и не великий эстет, а всего лишь человек, который с лёгкостью затерялся бы среди одиноких и непримечательных участников Охоты.
Когда я бережно отодвинула занавесь, заставив бусины мелодично прозвенеть, он сладко улыбнулся, приглашая присесть напротив.
— Бумье Шэннюй знакома с игрой? — спросил он, подвигая к себе чашу с чёрными камнями.
Я отрицательно покачала головой.
— Значит, не имеет устоявшихся суждений. Игра предполагает захват пространства мягко, но решительно. Это первое, чему учат. И первое, что забывают те, кто привык брать своё силой.
Он взял чёрный камень и положил его в угол доски.
— Вначале важно просто сделать первый шаг. Попробуйте.
Взяв камень, я задумалась. При виде стольких пустых клеток на доске, а значит, и возможных вариантов, глаза сами разбегались.
— Куда его класть?
— Зависит от того, чего вы хотите достичь. Мне помогает мысленно делить доску на территории, но в вашем случае это могут быть приоритеты.
Я нерешительно сделала свой ход, поставив белый камень рядом с краем доски.
На стене за его спиной висел свиток. Сперва я не придала ему значения — в зале для приёмов главы любого великого клана подобные вещи не редкость. Но, заметив почерк, не смогла отвести от него взгляд: иероглифы плясали, так словно тот, кто выводил эти известные слова, либо очень торопился, либо осушил не один и даже не два чана с вином, прежде чем взяться за кисть.
«Великая прямота похожа на кривизну; великое остроумие похоже на глупость; великий оратор похож на заику. Ходьба побеждает холод, покой побеждает жару. Спокойствие создаёт порядок в мире».
Я открыла рот, чтобы спросить… и тут же закрыла.
Потому что никто в здравом уме не осмелился бы сказать Хранителю Мирского Порядка, что каллиграфия на его стене безобразна. Даже если бы её вывел ребёнок — раз он повесил её здесь, значит, так надо.
— Известно ли госпоже, что, пока она была увлечена делами дождя и облаков с моим саньди накануне Вопрошания Небес, долг Юэшэн Лэн так и остался не уплачен?
Белый камень со звоном упал на пол и покатился дальше.
До этого момента я никогда не придавала значения предупреждениям, что у твоего эргэ глаза и уши повсюду. Но, как оказалось, зря. Человек, не одарённый выдающейся физической силой, не способный сокрушить врага одним взмахом меча, удерживал власть единственным доступным ему оружием: умом и знаниями.
Слуга подбежал по велению хозяина и, не поднимая глаз, будто опасаясь, что неосторожный взгляд может быть сочтён дерзостью, проворно юркнул под стол. Вынырнув обратно, он бережно вложил камень в мою ладонь.
— Конечно, понимаю, это ваш дом, — продолжил Жуань Лису, словно его и не прерывали. — Но сроки погашения были изложены честно и ясно с самого начала. С каждым днём просрочки число жетонов на долговом шнуре удваивается. А как Бумье Шэннюй, должно быть, понимает, Хранителю Мирского Порядка не позволено делать исключений.
Он лениво склонил голову набок, словно ждал потока оправданий и просьб дать мне ещё несколько дней, ведь прекрасно знал, что денег у меня нет.
— Хранитель Мирского Порядка позвал меня лишь для того, чтобы торжественно лишить крова над головой? — холодно сказала я, крепко сжимая ткань рукава. Гнев не должен был проступить на лице Жрицы.
— Наоборот. Я искренне желаю уберечь Бумье Шэннюй от этой участи. Ведь многие кланы давно ведут бурные разговоры насчёт неё и нынче бывших владений Юэшэн Лэн. Вопрос в том — ради чего? Бумье Шэннюй ведь уже имеет свои предположения, не так ли?
Он пододвинул ко мне чашу с белыми камнями, стоявшую до этого посередине стола, нарушая гармонию, желая, чтобы я сделала ход, и только после этого продолжил:
— Чжэндао-цзюнь весьма озабочена тем, чтобы вернуть свою шицзе в Медное Сердце… — добавил он почти лениво, словно вспоминая нечто несущественное, и поставил чёрный камень вблизи моего, сжимая пространство для роста. — Некогда славившийся клан Фэйфу Мэн словно водяной буйвол, что отказывается тянуть повозку без крепкой руки с плетью. Но как же быть, если правую руку отрубили? Только научиться хлыстать левой. Поэтому родные не отдадут такую жемчужину посторонним — если, конечно, Мэн Бохао не глупец. Вы нужны им для удержания хрупкого положения. Ох, и как же хорошо, для них, разумеется, что женщина не может претендовать на отцовский дом, но старший родственник-мужчина уполномочен определить её участь.
Я отвела взгляд, вновь взирая на уродливую каллиграфию Жуань Лису.
И чем же, интересно, Жуань Лису не угодил застенчивый и глуповатый Мэн-цзунчжу и его ушлая жёнушка, раз он решил потакать бастарду Оуян Дань, а теперь и меня пытался к чему-то склонить? Казалось, словно это давно перешло черту интересов клана Жуань и превратилось во что-то личное.
— В скором времени Чжэндао-цзюнь предложит брак с уважаемым, но ещё не ключевым членом клана Фань, — голос его приобрёл грустную ноту, когда он снял с доски белый камень, окружённый чёрными. — Племянник Фань Нинюнь недавно отпраздновал своё шестнадцатилетие и может исполнить долг супруга. Или, в крайнем случае, кандидатом также может стать его младший брат.
«Святые Небеса, да я же им в матери гожусь», — подумала я, положив камень подальше на доске, пытаясь вырваться из его тисков.
Может, я и затруднялась, считывая чужие замыслы, но одну истину знала твёрдо: всякий обмен требует равновесия. Где берут — там платят. Где щедро раздают слова, там ждут ответа. Он подробно разложил на доске чужие намерения, но не свои.
— А чего хочет Правитель Мирского Порядка?
Жуань Лису спокойно, едва заметно улыбнулся, оставляя чёрный камень рядом с моим.
Он мог быть мудрым и справедливым владыкой, но что с того, когда собственные вассалы сомневались, стоит ли склонять голову перед тем, кто, словно самозванец, присвоил себе право называться правителем всех культиваторов — и при этом не обладал выдающимися навыками, а, как ты сам намекнул, прибегал к демоническому пути?
Он явно нуждался в Ханьмо. У подножья горы — перевал между северными и центральными провинциями. Тот, кто владеет им, контролирует торговые и военные пути. А недра богаты редким «лунным серебром», что усиливает духовность оружия и артефактов лучше других металлов.
— Тот, кто ничего не желает, получает самый ценный из даров — умиротворение. Чего же мне хотеть? Небеса уже благословили клан Священного Древа тремя дарами, — он шумно порылся в чаше и достал три камня, а после продолжил, перекатывая тёмные шарики, как чётки: — Земли мои богаты на урожай, люди сыты и преданны. А наследник подаёт надежды.
Три чёрных камня со стуком упали на доску вокруг моего одинокого белого камня, нарушая правила и попирая саму суть игры. Жуань Лису пристально наблюдал за моей реакцией.
В углу комнаты стояла маленькая бронзовая курильница в форме льва, откуда тонкая струйка дыма лениво клубилась, словно яд, что сделает своё дело не спеша.
Из широкого рукава я достала мятый кусок бумаги, который носила с собой уже много дней. Это случилось в ночь перед Вопрошанием Небес. Кто-то из слуг оставил в моей спальне формулу талисмана, который я позже нарисовала на камнях. Тогда я не увидела никого в пустом коридоре, но теперь, судя по почерку, сомнений не осталось.
— Жуань-цзунчжу всей душой желал, чтобы Небеса оказались благосклонны к его сяньди, — мой голос был ровным, хотя сердце билось о рёбра, как птица в клетке. — Поэтому и решил помочь. Обет клана Лэн подразумевает не вредительство, а эта формация идеально его соблюдает.
Его пальцы — длинные, холёные, без единой мозоли — перехватили записку с почтительной нежностью, словно он держал не мятый клочок бумаги, а любовное письмо.
— Жуань-цзунчжу, помогите найти Ван Цилина. Старшие братья ведь обязаны печься о благе младших. Я знаю, он не виновен в случившемся, — я подалась вперёд, игнорируя сладкий запах амбры, ставший невыносимо тяжёлым. — А после мы с ним найдём способ вернуть долги клану Жуань.
— Игрой в карты? — мягкий свет лампы блеснул в его глазах. — Боюсь, этого будет недостаточно. В нашем мире, где золото и кровь текут в одном русле, любые договоры должны быть взаимно выгодны. Разве это преступление — желать процветания для всех?
Он щёлкнул пальцами. Крошечная искра вспыхнула на краю бумаги, и в мгновение ока записка превратилась в горстку пепла.
— Увы, — Жуань Лису вздохнул. — Я не могу найти того, кто всем сердцем не желает быть найденным. Юношеский пыл порой заводит в такие дебри…
— Но Жуань-цзунчжу уже нашёл брата однажды, — перебила я, — когда тот был в Чиянь Ди, а после отправился в Лунную Обитель.
— Удачное стечение обстоятельств. Я такой же скромный собиратель слухов, как и Бумье Шэннюй.
В его словах всегда проскакивала странная, почти трогательная нота, которую я не могла раскусить: то ли насмешка, то ли подлинная нежность.
На доске белые камни были окончательно поглощены чёрными и лишены всякого пространства для манёвра. Каждая клетка, каждый перекрёсток линий теперь принадлежал ему.
— Кажется, я не гожусь для этого. Жуань-цзунчжу стоит найти более подходящего напарника по игре.
Я разжала пальцы. Белый камень с оглушительным стуком упал обратно в фарфоровую чашу.
— Вам всего лишь не хватает… амбиций. А без них все ходы становятся оборонительными, и в конце концов пространства для манёвра не остаётся вовсе. Поэтому я бы рекомендовал госпоже задуматься о том, что для неё важнее: долгосрочная независимость клана Юэшэн Лэн или сильный союзник здесь и сейчас. Если бы, скажем, она приняла брачное предложение от Оуян-гунцзы, то, вероятно, со временем смогла бы вернуть себе владения матери. Поговаривают, казна Мэн полна золота. Разве муж отказал бы исполнить столь скромное желание супруги, если его положение и легитимность полностью зависят от неё?
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!