Глава 32: Глава 31. Один день, как три осени.
Глава 31. Один день, как три осени.
126
0
Управляющий Мао изволил расписать все задачи главы клана по пунктам, дабы облегчить моё бремя. Но стоило ему с поклоном вручить мне свиток, туго перевязанный лентой, как мои брови поползли вверх, а душа пригрозила покинуть тело. Списку не хватило пары цзюней, чтобы достать до пола.
Первым же пунктом значилась тренировка адептов.
Роса и утренняя влага делали землю на тренировочной площадке зыбкой. Ровные ряды юношей в сине-белых одеждах уже застыли в ожидании. И чему, во имя Богини, я должна их учить? Насилие — последнее, к чему должна стремиться жрица.
Прикрыв рот широким рукавом, я поманила к себе старосту Чжаня.
— Глава клана в последнее время сосредоточил внимание на владении жуаньцзянь и тактике боя с водяными змеями, — почтительно доложил он.
Я непроизвольно закатила глаза. Значит, Динхай-цзюнь всё же остался недоволен адептами при сражении с Сердцеедом. А всё потому, что они не сражаются с таким же остервенением, как он сам?
О гибких мечах-плетях я знала лишь то, что ими пользуются только адепты Цзифэнъань Цзя. В прошлый раз, когда Цзя Цзюэмин обещал стоять в стороне и наблюдать, его терпения хватило ровно на время сгорания пол-благовония. После он бесцеремонно вмешался, потому что я всё делала не так и вела занятия без учёта текучести и гибкости, присущих боевому стилю Муссонного Берега.
— А без жуаньцзянь никак? — шёпотом переспросила я. — Может, им лучше... ну, не знаю... стрелять из лука? Или верховой ездой заниматься?
Староста Чжань посмотрел на меня с таким выражением, будто я предложила адептам заняться вышивкой, но с места не сдвинулся. Он ждал прямого приказа. Для него я теперь была главой клана, и он не сделал бы ни шагу, опасаясь, что малейшая самодеятельность будет расценена как дерзость.
Эти люди клана Цзя признавали лишь иерархию жетона.
— Ладно, ладно, — шикнула я, опуская рукав. — Начинайте разминку.
Я думала, что тренировка станет самым тяжёлым испытанием дня. Как же я ошибалась.
Клан Цзя — народ южный. Со своими странностями. Я думала, что после тренировки адепты накинутся на еду, как стая голодных псов. Ничего подобного. Никто, абсолютно никто, не смел брать в руки палочки. Все смотрели на меня и будто чего-то ожидали.
— Чего они ждут? — спросила я с недоумением у управляющего Мао.
— Глава клана — высший даже среди старейшин, — пояснил он, так словно это было очевидно. — Они не могут приступить к еде, пока глава не кивнёт с одобрением. То есть госпожа.
Тогда-то я припомнила, что Цзя Цзюэмин обычно либо мычит по утрам, либо как-то дёргает головой. Но мне всегда казалось, что это очередная причуда главы клана.
Я кивнула.
Все молча принялись за еду. Но ели они как-то странно: сперва рис, потом суп, затем овощи. Ничего не перемешивали. Мясо — в самую последнюю очередь, и то с таким видом, будто делают это против воли. Зато, когда я попробовала взять лишний кусок рыбы, на меня уставились с таким ужасом, словно я украла подношения из храма предков.
— Госпожа, — прошептал управляющий Мао мне на ухо, — у нас принято, чтобы глава клана делил еду поровну. Если вы берёте больше, чем остальные, это знак особого расположения к тому, кто сидит справа.
Справа обычно сидел Жуань Лань. Но сегодня его место пустовало, как и место его друга. Получалось, я оказала почтение пустому месту.
Я опустила рыбу обратно в миску и мысленно взмолилась Богине, чтобы та поскорее избавила меня от всего этого.
В Медном Сердце Мэн Ханьдэ достаточно было просто с грохотом воткнуть копьё в пол и окинуть всех ледяным взглядом, чтобы воцарилась мёртвая тишина и каждый уткнулся в свою миску.
Здесь же, на Муссонном Берегу, от главы клана ожидали совершенно иного — того, что мне было не под силу понять.
После завтрака управляющий Мао доложил, что глава клана перенёс все встречи с вассалами до своего возвращения. «Вот и прекрасно», — с облегчением подумала я. Но моя радость продлилась ровно до того момента, как управляющий разложил передо мной стопки свитков, разделив их на «срочные», «неотложные» и «крайней степени важности». Вздохнув, я уселась за массивный стол Динхай-цзюня, повторяя как мантру, что, если в Цитадели начнётся бедствие, я ни за что не буду ручаться. Пусть пеняют на себя. Не стоило оставлять эту непутёвую без присмотра. Я — жрица, а не какой-то чиновник.
Первый же доклад заставил меня удариться лбом о стол. Некий судья из забытой небесами деревни прислал жалобу рыбака, у которого сосед украл козу, а когда тот попытался вернуть животное, он обозвал его «безмозглым моллюском». Теперь чиновник требовал, чтобы глава клана лично рассудил, кто из них прав, ибо «честь деревни» зависит от этого.
Я отложила дело в сторону и взялась за следующее.
Староста Чжань жаловался, что два адепта подрались из-за того, чья сеть запуталась в чужих буйках. Следующий свиток: повар просил выделить дополнительные средства на тофу, потому что «новая госпожа не любит мясо».
После четвёртого или пятого такого «важного» дела у меня появилось неприятное ощущение, что Цзя Цзюэмин всё-таки обладает изощрённым чувством юмора и всё это — чтобы проучить меня как следует. Я подняла глаза на управляющего Мао. Он стоял с невозмутимым лицом, спрятав руки в рукава. И как глава клана мог изо дня в день разбираться с подобной чушью?
Свечи догорали, превращаясь в лужицы воска, а я всё ещё сидела и перекладывала из стопки в стопку эту бесконечную макулатуру.
Я запрещала себе думать о Медном Сердце, о Тяньле, которое мне так и не досталось. С самого детства я знала, что никогда не стану главой клана, но продолжала кормить себя этой сладкой ложью.
После свадьбы с Фань Гуаньюй отец и матушка всё чаще стали ссориться. Их крики были повсюду, точно как и звон бьющейся посуды, которую била Лэн Бинхуа, чувствуя своё бессилие. Глава клана запретил ей возвращаться в Лунную Обитель и вынуждал унижаться, по-прежнему исполняя обязанности госпожи этого дома, не будучи больше ею.
Я отшвырнула свиток и закрыла лицо руками, звеня браслетами.
Раньше я каждый раз закрывала глаза и уши. Все споры сводились к одному. Улыбчивый Генерал требовал, чтобы она прекратила учить дочь лунным танцам и посвящать в жрицы. «Она — наследница Мэн! — кричал он. — Её место — здесь, а не в твоём храме!» Но матушка стояла на своём: «Она — сосуд Богини и должна вершить её волю, а не твою. Если старейшины узнают о её волосах, они объявят её проклятой. Я не отдам дочь на закалывание, словно свинью».
Тогда я верила, что спор лишь о моей судьбе. Что матушка защищает мой путь, а отец — свой. Теперь, оглядываясь назад, я начала понимать, что скрывалось за её упрямством. Дело, как мне кажется, было в том, что у отца появился выбор. Фань Гуаньюй была молодой. Она могла дать ему сына. Настоящего наследника. Того, кто унаследует Тяньле. Мэн Цуэр больше не была нужна. Матушка никогда не сказала бы этого вслух — гордость Лэн не позволяла ей признаться в такой приземлённой слабости, как ревность.
Она понимала, что этот брак нужен клану Мэн. Она прятала свою обиду, делая вид, что её единственная забота — не дать другим узнать о моих белых волосах. Чтобы никто не подумал, что я проклятая. Но это была отчаянная попытка отобрать у новой жены хоть что-то. Если отец нашёл себе другую, способную родить ему наследника, то пусть хотя бы дочь останется с ней. Пусть хоть что-то в этом мире принадлежит только ей.
Стоило отцу отлучиться, матушка воспользовалась моментом и подкупила стражу. Она посадила меня на коня, и мы ускакали в ночь. В единственное место, где законы Мэн и слово Мэн Ханьдэ не имели силы: в Лунные Чертоги Чистой Пустоты.
Когда храм загорелся, матушка решила, что она больше никому меня не отдаст. И она повела меня к реке, рассказывая, что владыка Ванло обрадуется такой невесте.
Моя вина была в том, что я родилась иной. В том, что изменчивая и капризная Луна захотела избрать именно меня. Из-за меня матушка стала убийцей и предательницей. Из-за меня отец превратился в труса, а затем — в чудовище. Он просто не мог принять, что гордая Лэн Бинхуа выбрала смерть, но не подчинение. Что она выбрала вернуться к Богине и отвернулась от него. Я всю жизнь повторяла себе, что он сжёг наш дом, потому что не смог вынести собственного бессилия.
Но правду они оба унесли с собой в могилу.
Я с шумом ударила ладонью по столу.
Целый день ушёл у меня на то, чтобы понять: я совершенно не разбираюсь в тонкостях дел Муссонного Берега. Но было одно дело, с которым точно стоило разобраться, пока у меня жетон главы клана. Каждый клан культивации обязан вести перепись всех адептов, прошлых и настоящих. Если бы я могла лично убедиться, что Динхай-цзюнь не соврал, утверждая, что наёмник с кинжалом и жетоном цзяолуна незнаком ему, то… что? Что тогда? Я бы стала ему доверять?
С этой мыслью я обшарила все шкафы, которые только были в его кабинете, и даже докопалась до шкафа с двойным дном. Но, вместо великих тайн, там хранился портрет красавицы. На вид ей было лет двадцать, а улыбка на её губах была столь чарующей, что я сама невольно улыбнулась, предполагая, кем она может являться.
Не найдя ничего, я была вынуждена всё же сесть за работу. А то ведь, если я ничего не решу, то по возвращении Цзя Цзюэмин ещё неделю будет пыхтеть как водяной буйвол, что работы у него только прибавилось и он ничего не успевает.
К ночи я вернулась в свои покои, волоча ноги и проклиная тот день, когда согласилась на этот брак вместо того, чтобы просто сбежать сломя голову. Мули принялась расплетать меня и, помявшись, спросила:
— Ох, госпожа, заходил Жуань-гунцзы и сказал, что ждал весь день, когда вы объявитесь. Вы же не провели с ним урок сегодня…
Готовая капитулировать, я со стоном рухнула на кровать, уткнувшись лицом в мягкую подушку. Урок с Жуань Ланем совсем вылетел из головы. Я физически ничего не успевала. И, что самое ужасное, даже не притронулась к тем самым пропускам в Моланган для торговцев, о которых управляющий Мао твердил с самого утра.
«Ладно, — решила я, перевернувшись на спину. — Завтра начну с них. Пусть адептов тренирует староста Чжан, а завтрак придётся пропустить. Ведь как-то же они справлялись, пока глава Цзя был в Нефритовых Садах».
Мне вдруг стало ясно, почему Цзя Цзюэмин никогда не улыбался. Люди обращались к нему не потому, что он сильнейший боец и выдающийся культиватор Южного моря, а потому, что сами не хотели ничего решать. Ответственность легче переложить на другого. И почему-то никто никогда не спрашивал, хочет ли Динхай-цзюнь разбираться со всем этим. Просто считалось, что это долг главы клана.
— Как странно, — пробормотала я, рассматривая резной потолок. Сил не оставалось даже на то, чтобы переодеться.
— Что странно, госпожа?
— У меня давно не было такого… досадного чувства.
Губы Мули едва заметно приподнялись, словно она что-то знала, но не проронила ни слова.
Жетон главы клана Цзя был холодным и тяжёлым. Он бил меня по бедру с каждым шагом, словно подгоняя, чтобы я поскорее взялась за работу.
Усевшись за рабочий стол, я первым делом потянула к себе выросшую за ночь стопку бумаг «крайней степени важности». Раздался кроткий стук в дверь.
— Хм, — бросила я, не отрывая взгляда от документа. Предстояло решить срочный вопрос о том, кто будет чистить пруд с карпами, что у входа в храм предков.
Жуань Лань поклонился и робко протянул:
— Наставница… Тут такое дело, — он вдруг замялся, словно ему предстояло сказать что-то весьма постыдное.
Про себя я молилась Богине, дабы дело не касалось того, что я забыла про своего единственного ученика, и уже почувствовала жар на лице. Как оно вообще у меня из головы могло вылететь? Но в своё оправдание скажу: именно ради него я и решила взяться за доклады пораньше, чтобы посвятить нашим духовным практикам даоинь больше времени сегодня.
— Мне надо в Моланган на рынок, купить кое-что, — пискнул он. — Обычно мы ездим туда вместе с цзуму. Но она сегодня даже с постели не в силах встать. А бофу… Бофу всегда в отъезде в этот день.
— А как же староста Чжань?
— Наставница единственная, кто разбирается в травах, — он уставился на свои сапоги, словно там было что-то необычайно интересное, и очень осторожно добавил: — и в деньгах.
После столкновения с Сердцеедом я стала чуть легче переносить повсеместное плавание на лодках. Но только чуть-чуть. Отплыв от Цитадели и пока мы не пришвартовались у городского причала, я не смела открывать глаза.
Почему-то мне всегда казалось, что главный торговый порт будет пропитан запахом рыбы и старого масла, на котором жарят эту рыбу. Но, к моему удивлению, на каждой улице витал аромат цветов. А виной всему местные женщины. Точнее, их заньхуа. На нашем пути мне не встретилась ни одна барышня (кроме меня самой), которая не украшала бы свою причёску цветами, и поэтому их выращивали и продавали повсюду.
Первым делом Жуань Лань потащил меня к торговцу чаем, который, будучи знаком с наследником клана Жуань, завысил цену вдвое, зная, что тому всё равно под силу оплатить. После мы зашли купить пирожные, благовония, бумажные монеты, и в конце мальчишка повёл меня к обещанной лавке с травами.
Проходя мимо величественного трёхэтажного здания, я задрала голову, дабы прочитать вывеску. Это было престижное цинлоу, и даже днём оттуда доносились тихие, мелодичные звуки пипы. На крыльце несколько роскошно одетых красавиц с натужными, но чарующими улыбками провожали какого-то молодого господина в синей одежде с весьма безвкусной золотой вышивкой. Как та, что ты купил по дороге в Нефритовые Сады.
На мгновение мне показалось, что это ты. И всего на одно мгновение моё сердце поверило в это. Пока молодой господин не развернулся лицом ко мне, прежде чем сесть в паланкин. Нет, конечно, это был не ты, но внутри всё равно осталось это горькое чувство, стоило мне подумать о том, сколько красавиц побывало в твоих объятиях до того, как там оказалась я, словно пойманная рыбацкой сетью.
Неужели это правда, то, что сказал Жуань Лань? Но откуда одиннадцатилетнему ребёнку знать о таких подробностях? Может, он просто выдумал это в порыве гнева, чтобы задеть меня? Или Цзя Цзюэмин намеренно травил сознание племянника рассказами о распутном младшем дяде, чтобы тот знал, как должен вести себя праведный муж?
— Наставница? — тихий голос Жуань Ланя выдернул меня из раздумий. Он остановился у прилавка с духовными травами и неуверенно теребил край рукава. — Мне нужна одна трава, я не помню, как она называется. И не помню, как выглядит. Но помню запах.
— Какой?
Он нахмурился, подбирая слова, и его пальцы нервно сжали ткань рукава.
— Она пахнет… сладостью. Но не приторной. Свежей. Как будто утро после дождя, но с цветами. Не удушающее. Такое… лёгкое. Как дыхание.
Я подошла ближе. Прилавок был завален пучками сушёных корней, цветов и разных плодов. Единственное, что мне оставалось, — это перебирать пучки по запаху, пока не найдётся его «одно бьющееся сердце среди стольких». Лаванда — слишком резкая. Османтус — слишком сладкий, тяжёлый. Лотос — слишком водянистый.
— Вот, — сказала я, протягивая ему. — Это оно?
Жуань Лань поднёс листья к носу и закрыл глаза. На его лице заиграли ноты нежности и уязвимости.
— Да, оно, — прошептал он. — Мама всегда пахла именно так. Спасибо.
Я расплатилась с торговцем, и мальчишка бережно затолкал покупку в сяннан, что подвешивал на пояс.
Выйдя на улицу, Жуань Лань вдруг остановился и, словно опомнившись, спросил:
— Наставница не будет покупать себе духовных трав?
И правда, я ведь могла бы запастись сейчас самыми разными духовными травами воспользовавшись деньгами клана, а после записать это в счётной книге как «личные расходы главы клана». Сомневаюсь, что Динхай-цзюнь туда часто заглядывает. Но почему-то до того как Жуань Лань спросил меня напрямую подобного рода мысль даже не появлялась у меня в голове.
— Пока что они мне не нужны, — наконец-то ответила я.
Вернувшись в Цитадель, Жуань Лань направился прямиком в кабинет дяди. Зная, что ищет, он подошёл к тому самому шкафу с двойным дном, который я вчера безуспешно обыскивала, и достал оттуда портрет красавицы.
Теперь-то всё сходилось. И бумажные деньги, и благовония, которые он выбрал.
— Это портрет твоей мамы? — спросила я.
Он кивнул и жестом пригласил следовать за ним.
Мы вышли к каменному утёсу, где внизу волны безжалостно разбивались о скалы, брызгая пеной, а ветер был таким сильным, что хлыстал по щекам. Здесь же, откуда открывался вид на бескрайнее море, стоял гладкий камень, напоминающий алтарь. Расправив портрет над ним, Жуань Лань расставил и наши покупки: чай, пирожные и свёрток с травой.
Он поднял благовония на уровень лба и закрыл глаза.
— Мама, — прошептал он, — я хочу, чтобы ты знала. Я стараюсь. Правда стараюсь. Даже когда наставница заставляет меня слушать колокольчик или сортировать камни. Я знаю, ты бы хотела, чтобы я стал сильным. Чтобы не подвёл папу и бофу.
Дым от благовоний поднялся к небу. Он пах не просто сандалом, а жасмином и той самой сладкой травой, которую мы купили.
Жуань Лань вставил благовония в маленькую курильницу и трижды низко поклонился, коснувшись лбом земли.
— Бофу всегда уезжает в этот день, — сказал он. — Говорит, что срочные дела. Но я знаю, что он просто не может здесь находиться. Ему слишком больно. Они с мамой были соучениками. Она училась в клане Цзя, а потом вышла замуж за моего отца и уехала. Но она всегда скучала по морю. Я помню, как она пела мне песни про море, про бездны, столь глубокие и полные сокровищ, но до которых может доплыть только тот, чьё сердце чистое и ясное. Иногда мне кажется, что я слышу её голос в волнах. И мне становится так одиноко.
Сложив ладони перед грудью, я склонилась в глубоком поклоне. Солёный морской ветер бил по лицу. Возможно, когда Жуань Лань вырастет, он сам всё поймёт. А может, так и никогда не узнает и унесёт с собой в памяти любовь и преданность своих родителей друг другу. Но те травы, которыми, по его словам, пахла Пань Шуань, используют для прерывания беременности.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!