Глава 2: Глава 2. Первый читатель
Глава 2. Первый читатель
30
1
С чего начинается моя история?
Может, с того, что мои родители выиграли генетическую лотерею? Мама — актриса с точёными скулами, копной светлых волос и беззащитным взглядом зелёных глаз. Папа — модель. Шатен, мужественная челюсть, мощные ладони и широкие плечи. Их лица смотрели с баннеров, глянцевых обложек, пачек готовых завтраков и постеров в витринах с нижним бельем: безупречные, как небожители.
Или история начинается с того, что мы с сестрой эту лотерею проиграли? Невозможно поверить, что у двух таких ослепительно красивых людей родились мы с Ниной. Я — пухлый рыжий мальчишка в очках с кривыми зубами, постоянно прижимающий к себе толстую книгу, будто щит от драконов внешнего мира. Нина — невероятно тощая, угловатая девочка с оттопыренными ушами и веснушками. Годам к тринадцати она покрылась прыщами. В её шестнадцать угри и акне перешли ко мне, словно одежда от старшего к младшему. Грудь у Нины так и не выросла, а вот меня на уроках физкультуры дразнили за мои «сиськи».
Нина и Кейси — таких вот два ржавых пятна на сияющей парче родительской карьеры. Два маленьких, нелепых эпизода, которые не вписывались в их идеальную историю, их «долго и счастливо».
Как только я начал осознавать себя, понял, что родители пытаются нас переделать в маленькие копии себя. Улучшить. Подретушировать. Отфотошопить.
Если бы я рисовал комикс, то в этом месте был бы разворот, вид на детскую сверху. Я валяюсь на пузе, читаю «Робинзона Крузо», рядом стакан молока и сахарные печеньки. Нина со сбитыми коленками и в растянутой футболке, высунув язык, ремонтирует подобранную на помойке игрушку. Поверх этого уютного мирка — длинные тени родительских ног, идеальные косые, перечёркивающие и меня, и Нину.
И реплики в баблах: «Мда, Нине без ортопластики не обойтись. Лет в пятнадцать уже можно под скальпель. И потом, судя по всему, надо будет увеличивать грудь и ягодицы, видишь, они у неё совершенно плоские».
«Лишний вес Кейси — проблема посерьёзнее. Милый, не ешь на ночь столько печенья! Да, и ещё ему будут нужны брекеты». Впрочем, оставим комикс-нарратив тем, кто умеет рисовать.
Мои рассказы психологу, если бы я его когда-нибудь посещал, были бы не самыми интересными. Мама и папа по-своему любили нас. И этой любовью, своеобразным пониманием того, что конвенциональная внешность — это единственный ключ к счастью, были продиктованы их планы на наш с Ниной счёт. Впрочем, мама и папа постоянно были заняты своей увлекательной работой, поэтому мои диеты не длились больше суток. К тому же, когда Нина доросла до разрешённого возраста пластических операций, устроила родителям такой бунт, что с их планами на наш счёт было покончено раз и навсегда.
В пятнадцать Нина постриглась налысо, проткнула губу, а вот футболки и шорты оставила те же — растянутые, полинялые, словно из коробки на переработку вторсырья в супермаркете.
«Да вы замотали своей красотой! — взрывалась она уже по любому поводу, и её оттопыренные уши пылали от праведного гнева. — Дело в том, что у человека внутри! Себя перешивайте сколько хотите, а меня вы и пальцем не тронете!»
Поскольку первый в жизни протест Нины оказался успешным, вскоре она начала биться против всего. Боролась за улучшение меню в школе и реставрацию аварийных зданий, против рубки деревьев и строительства новых парковок…
В семнадцать сестра с таким же тощим рюкзаком, как и она сама, сбежала из нашего сияющего музея двух восковых фигур. Помню, я, как всегда, сижу на широком подоконнике, на коленях — «Город мечтающих книг», а Нина уходит по дорожке к белым деревянным воротам. Оборачивается, находит взглядом меня на привычном месте, поднимает руку в прощальном жесте. И уходит навсегда — протестовать против всего плохого. Бороться за всё хорошее. Спасать голубых китов, жертв домашнего насилия и харрасмента, бродячих животных и онкобольных. Моя сестра раздавала горячую еду, сдавала кровь и костный мозг, ухаживала за одинокими стариками и собирала мусор на пляжах — это поглощало её полностью.
С тех пор мы встречались раза три всего. А вот новости о её борьбе доходили часто. Одно фото я даже вырезал из газеты и до сих пор храню. Нина на утлом катерочке в спасательном жилете, с плакатом в руках. Океанские волны захлёстывают палубу, пытаясь сбить её с ног, но она стоит недвижимо. Тощая, лысая, лопоухая — и несгибаемая. На плакате три слова: «НЕФТЬ НЕЛЬЗЯ ПИТЬ!».
А я, прикрытый взрывом её протеста и страхом родителей потерять ещё и сына, нашёл себе другое убежище. Мир, где внешность также не имеет ни малейшего значения. Вселенную, где главное — то, что рождается внутри. Я занырнул в литературу, и с тех пор мой батискаф на поверхности океана повседневности никто не видел.
Кстати, вы когда-нибудь слышали претензии к писателям из-за того, что они некрасивые? Нет! У Льва Толстого к тридцати годам почти не осталось зубов. Кого это волновало, когда он дарил миру Каренину, Катю Маслову, Болконского, Хаджи-Мурата? А вечно пьяный и обрюзгший Буковски — разве кто-то требовал от него чистых штанов и голливудской улыбки? Он был голосом американского андеграунда, и этого хватало с лихвой. Честертон, по которому, наверное, плакали все стоматологи Лондона… Но читатели всего мира восхищались его парадоксальным умом.
Книги стали моими сияющими доспехами и моим оправданием. Под ними я прятал прыщи, застенчивость, очки и лишний вес. Мой подростковый протест никто даже не заметил, но он был: я решил, что добьюсь признания, уважения и успеха, благодаря только своему глубокому внутреннему содержанию. Но не счёл нужным поделиться с миром своими планами. Даже с родителями не обсудил.
Прижав к груди охапку любимых книг, полный надежд, я тоже шагнул за белые деревянные ворота родительского дома в миры, где ценились слова, тропы и метафоры. Без труда, получив грант на обучение, поступил на самый литературный факультет в Бергене, пожалуй, самый древний в Европе. Лихтенмарк — маленькая страна с густыми лесами, средневековыми замками на холмах и глубокими озёрами. А Берген столетиями растил в своих объятиях философов, писателей и артхаусных режиссёров. Туристы любили его за знаменитые на всю Европу стеклодувные и ювелирные мастерские. И ещё — за весенний праздник фонарей.
В университет я шагнул, полный надежд стать если не Карлом-Августом Мейером с его «Северным Фаустом», то как минимум Тилем Маузером. Его «Лабиринты Лихтенбурга» ещё в детстве произвели на меня неизгладимое впечатление, покорив миром подземного города, населённого говорящими грибами-архивариусами и механическими троллями. Конечно, я мечтал, как Маузер, создавать универсальную сатиру и новые мифы, стать, как и он, культовым автором для молодых фанатов интеллектуального фэнтези.
Вышел из университетя пять лет спустя — на плечах мантия, на голове дурацкая квадратная шапочка, в руках диплом магистра. Я обернулся, глядя, как на лужайке у библиотеки мои однокурсники — оживлённая, шумная стайка — подбрасывают в воздух свои шапочки. Они обнимались, строили планы, обсуждали совместные проекты. У меня не было ни их приязни, ни приглашений поработать. За пять лет я так и не научился подходить первым, поддерживать светские беседы, «плести сети очарования», как любила повторять моя мать. Моя внешность — всё ещё брюзглый очкарик с вечно отсутствующим взглядом и врождённая замкнутость — к дружбе не располагали.
Я вышел из храма литературы таким же одиноким, каким и зашёл. Разве что снабжённый похвальными грамотами, парой литературных премий за студенческие рассказы и дебютным романом на жёстком диске ноутбука. Роман назывался «Сотни тысяч я». Он и близко не стоял с «Северным Фаустом», а с «Лабиринтами Лихтенбурга» книгу роднило только то, что она была написана в Бергене.
К тому моменту, когда я покидал университет, времена безобразным образом изменились. Власть гениев, которых обожали, невзирая на внешность и полное отсутствие в соцсетях, безвозвратно канула в Лету. Мои письма с рукописью «Сотни тысяч я» издатели и литагенты поначалу встречали с энтузиазмом, но потом всё заканчивалось двумя стандартными вопросами: «Пришлите, пожалуйста, ваше фото» и «Насколько велика ваша аудитория в соцсетях?».
Я делал неудачные селфи в своей каморке-студии — комнате, заваленной книгами и грязными кружками, с окном в кирпичную стену. На фото получался заросший парень в мятом свитере, с волосами, падающими на подклеенные суперклеем очки. Отправлял фото вместе со стыдливым признанием: «Я не веду соцсети». Ответов после этого не приходило. Вообще.
Денег, сэкономленных с гранта (я жил всегда очень скромно), хватило ненамногое и ненадолго. Снять конуру, там, где летом будешь жариться заживо, а зимой умирать от холода. Покупать самую простую и невкусную еду. Даже одежду и обувь я уже не особо мог себе позволить. Просить помощи у родителей, которые к тому моменту уже махнули на меня рукой, было невозможно — нестерпимо стыдно. Мой внутренний мир, мои таланты не кормили меня. Может, мама и папа были не так уж неправы, делая ставку на внешность?
За окном медленно обозначала своё присутствие весна. Если в моей родной стране приход марта можно было сравнить с открытием нового городского памятника, когда мэр радостно сдёргивает белое полотно с монумента, являя восторженным зрителям сияющую статую, то в Бергене весна являлась тягучим, вязким, подчас мучительным преображением, скрытым под сырой пеленой туманов. От Дельвы тянуло острым сырым холодом — её толстый тёмный лёд медленно сдавался, оседая и покрываясь сетью тёмных, дышащих трещин, а по краям уже очерчивала берега робкая чёрная вода. Выщербленный булыжник мостовой покрывался днём испариной оттепели, а вечером — льдом, угрожая опрокинуть каждого неосторожного прохожего на спину. Я кутался в тонкую куртку и тоскливо размышлял, от чего мне хуже — от мокрых ног или мокрого носа.
В начале апреля я устроился грузчиком на фруктовый рынок. Не так уж и плохо — Стивен Кинг работал в прачечной, утешал я себя. Мышечная боль от тяжёлых ящиков с яблоками и апельсинами хоть как-то отвлекала от мыслей о провале моей стратегии. Яркие фрукты, их цвет, тонкий аромат, завалившиеся между плодов сухие листочки и диковинные насекомые приносили радость в мои серые будни неудачника. А работа дала не только кое-какой доход, но и так необходимую телу физическую нагрузку. Первые дни еле таскал ноги, спина орала от боли, а руки не поднимались выше груди. Но потом я втянулся и даже начал получать удовольствие. Сбросил несколько килограммов и ужасно собой гордился, пока хозяйка, пожилая, вечно хмурая гречанка, выдавая мне за неделю несколько потрёпанных купюр, вздохнула:
— Мальчик, был бы ты попригляднее, поставила бы тебя за прилавок. Зарабатывал больше, а клиенткам с тобой болтать было бы приятнее, чем со мной, старухой. Может, пострижёшься да приоденешься?
Она сказала это без зла, просто устало обозначила факт.
Вечером я напился греческой анисовой водкой — хозяйка подарила мне её на день рождения, но запах напитка так пугал, что я не рисковал употреблять его внутрь без весомого повода для самоубийства. И вот повод подвернулся. Назавтра был выходной, и я щедро мешал водку со слезами жалости к себе.
Назавтра утром, точнее, днём я проснулся от слабого писка телефона. Оповещение, письмо на почту. Я открыл почтовый ящик, чтобы удалить спам или рассылку — других сообщений мне никто не присылал. И обомлел.
Не спам. Не рассылка. Не акция в гипермаркете, где я покупал себе носки и чай. Тема письма: «Ваш роман «Сотни тысяч я»».
Сердце ёкнуло. Я сел. В голове взорвалась граната, а её осколки отрикошетили анисовым послевкусием во рту. Зажмурился. Открыл глаза. Письмо не исчезало.
Отправитель: Изабелла (Иса) Мбвеле, литературный агент. Текст был прекрасен, как салют над морем: «Ваш роман имеет потенциал. Готова обсудить сотрудничество. Завтра, 15:00, кафе «У Нильсена». Не опаздывайте. Мой телефон…».
Я скакал по комнате, спотыкаясь о стопки книг, как сумасшедший, морщась от похмельных выстрелов в голову. Со мной хочет встретиться агент! Настоящий, живой агент! Девушка! Немного успокоившись, я задумался. Я не посылал письмо госпоже Мбвеле, а скорость, с которой она назначила встречу, наводила на подозрения. Впрочем, я решил встретиться. Вряд ли она меня съест, решил я.
На следующий день я сидел в углу «У Нильсена», нервно теребя подклеенную дужку очков. За окном поливал дождь, и я настроился на ожидание, но ровно в 15:00 напротив меня опустилась в кресло она. Иса. Очень высокая, статная, неуместно крупная, как кусок авантюрина в перстне декана факультета искусствоведения. В движении ни тени неуклюжести или грузности, только грация и мощь — сдержанная сила саванны, облачённая в европейский костюм безупречного кроя. На голове — львиная грива. Потом я узнаю, что Иса уже лет десять жила и работала в Европе, но эти десять северных зим не остудили африканский жар её натуры.
Изабелла (Иса) Мбвеле не стала даже заказывать кофе — просто скрестила руки на объёмной груди и уставилась на меня взглядом, от которого захотелось немедленно проверить, застёгнута ли у меня ширинка.
— К делу, — сказала она. Голос был низким, густым и тёплым, словно какао. — Роман у тебя норм. Не шедевр, но норм. Я готова стать твоим литагентом.
Я поперхнулся своим капучино.
— Это, конечно, здорово… — пробормотал я. — Но… как ты говоришь, тебя зовут? Я не уверен, что отправлял тебе рукопись…
Она лишь отвела глаза, изучая свои ногти-стилеты.
— У меня свои способы поиска писателей.
— И тебя нет в списках аккредитованных литагентов, — выдавил я, стараясь придать своему голосу уверенность.
— Мои документы на рассмотрении, — отмахнулась она, и в её глазах мелькнула искра раздражения. — Так тебе нужен литагент или нет?
За окном хлестал первый весенний дождь, прохожие бежали под зонтами, капли дорожками бороздили стекло, встречаясь друг с другом и разбегаясь в стороны.
— Нужен, но…
— Тогда слушай мои условия.
— Условия? — я невольно фыркнул. — От левой тётки с улицы?
Иса применила подлый приём. Она встала во весь свой рост и наклонилась над столиком, упёршись в него ладонями. Её тень накрыла меня целиком, как у Булгакова гроза поглотила Ершалаим.
— Я тебе не левая тётка с улицы! — её тихий и в общем-то спокойный голос напугал меня. — Я, и никто другой, могу сделать из тебя звезду! Что касается остальных литагентов, то ты им не интересен. С твоей внешностью и отсутствием хоть какой-то прикормленной аудитории ты для них — ноль без палочки. Литагенты — ленивые твари. Сегодня они бы не распознали Джейн Остин, если бы у неё не было миллиона подписчиков в «Фейсбуке». Популярность, смазливое личико, холивар — вот что продаётся. У тебя нет ни первого, ни второго, ни третьего. Но я вижу в тебе потенциал. Твоя история меня удивила! А меня непросто удивить.
Я инстинктивно отполз к спинке стула. Теперь я уже не был так уверен в том, что незнакомка с львиной гривой меня не съест.
— Ка… какие условия? — прошептал я, бросая взгляд на соседние столики в надежде, что старичок, задремавший с газетой, или мама, укрывшаяся с грудничком от дождя, остановят Ису от акта каннибализма.
Госпожа Мбвеле, к моему облегчению, опустилась в кресло, откинулась и начала загибать пальцы.
— Первое. 25% твоего гонорара с первой книги — мои. Со второй и последующих — 30%.
— Какой второй?! — вырвалось у меня.
Она даже бровью не повела.
— Которую ты начнёшь писать завтра. Это не обсуждается. Ты издашь со мной не менее пяти книг. Не собираюсь размениваться на меньшее.
Она загнула второй палец.
— Ты приведешь себя в божий вид. Сбросишь… килограммов пять, пострижёшься, начнёшь нормально питаться, спать по ночам и бегать по утрам. И обзаведёшься приличной одеждой. Больше никакого «бомж-шика». И первое, что ты купишь с гонорара, будут услуги стоматолога по выпрямлению зубов. Прости, но в моём родном городе заборы были ровнее.
Это было уже слишком. Я встал, натянул на спину свой потрёпанный рюкзак.
— Как-то дофига много требований от подозрительной дамочки, — процедил я, стараясь звучать уверенно. — Как гласит интернет-мем: «Тетенька, а вы точно литагент?».
Я сделал шаг к выходу.
— Выполнишь мои условия, — раздался за моей спиной её спокойный, ровный голос, — и получишь аванс. Шестизначный. И все узнают, что под скромной внешностью скрывается глубокий, невероятный и прекрасный мир.
Я замер на полпути к двери. Гёте был дураком. Мефистофель не превращается в собаку, чтобы соблазнить смертного. Он становится чернокожей великаншей, которая внимательно прочитала роман, отделила личность автора от произведения и нашла в нём, в авторе, самое слабое место…
Я обошёл столик и сел на место, стараясь не выглядеть трусом.
Иса сидела всё так же расслабленно. А в её карих глазах, похожих на вишни, провисевшие на дереве до августа, плескалась тревога. И — удивительное дело — минуту назад я испугался её, потом она меня реально взбесила. Но тревога показалась внезапно трогательной, человечной… И что я теряю? Ничего.
Я протянул ей свою ладонь.
— Давай попробуем.
Она бережно и почти нежно пожала мне руку.
— Ты не пожалеешь.
И я действительно ни разу не пожалел о том, что доверился Исе. Она придумала и провернула план, который через пару лет войдёт в учебники маркетинга.
***
За свой собственный счёт Иса напечатала крошечный тираж «Адама» (название «Сотни тысяч я» показалось ей недостаточно продающим), а потом начала подбрасывать мою книгу всюду, где могли появляться селебрити, политики, блогеры-миллионники. В гримёрки телеканалов, в залы заседаний, на столики фешенебельных кафе.
Я до сих пор храню фотографию, которую она сделала из-под прикрытия кулёра: сенатор Кейн, важный и надутый, на очередном скучнейшем совещании, с любопытством поднимает томик, лежавший рядом с его микрофоном. Обложка отлично читается: Кейси Аффлек. «Адам».
Иса охотилась за селебрити, как миллионер за львами на сафари. Книга — приманка, ягнёнок, привязанный к дереву. Сама она — сливающийся с ландшафтом охотник. Её смартфон — ружьё. Бах! Затвор камеры беззвучно поражает актрису в кафе, взявшую книгу в руки, только потому, что она мешает поставить тарелку. Ещё выстрел! Футболист в раздевалке, с удивлением листающий «Адама» (ну хоть не вверх ногами держит). Иса подсунула роман даже в камеру осуждённого мошенника, чьё дело широко освещали СМИ.
Потом эти фото появлялись в соцсетях. Госпожа Мбвеле, только открывшая собственное агентство Mbwele Literary Ventures, производила исключительно кликбейт: «СЕЛЕБРИТИ ПРОСТО НЕ ВЫПУСКАЮТ ЭТУ КНИГУ ИЗ РУК! «Адам» — загадочная книга, за которую дерутся издатели! Никто не видел автора! Тайный хит сезона! #кейси #современныйгений!»
В какой-то момент Иса поймала и Эли. Она наверняка мне об этом рассказывала. Но я уже был по уши загружен «Гениальной историей» и плохо воспринимал происходящее вне её вселенной. Потом я, конечно, нашёл это фото. Под ним уже было два миллиона лайков, сотни тысяч репостов. Эли Ли. Мировая звезда, из всех городов выбравший для жизни старомодный и тихий Берген. Невероятно красивый актёр с азиатскими корнями. Сидит в кресле на съёмочной площадке, визажист поправляет ему тон, а в длинных, изящных пальцах актёра — мой «Адам». И Эли его читает. Внимательно, серьёзно, чуть приоткрыв рот, как ребёнок, увидевший Санту. Глаза прикованы к тексту. Иса добыла премиальный трофей в своём сафари.
Впрочем, я, как уже сказал, тогда плохо понимал, чем занимается мой литагент. Хотя Иса, конечно, всё проговаривала, а что-то мы даже прописали в договоре.
Помню только, что я должен был до выхода второй книги сохранять инкогнито, не общаться с другими литагентами и издателями. Не выкладывать в интернет свои фото, не вмешиваться в продвижение книги в соцсетях. Последние два пункта дались мне легко, в отличие от бега по утрам. Иса и его прописала в договорённостях. Я задыхался, потел, боролся с одышкой и болью в боку, проклинал Ису, город Гома в Конго, который её породил, но каждую неделю удлинял маршрут на сотню шагов. А после пробежки готовил правильный завтрак и садился работать над «Гениальной историей» (она тогда называлась «Предназначение», но, как вы догадываетесь, Исе название снова показалось непродажным). В какой-то момент я вышел на невероятные показатели — 11 тысяч шагов, 11 тысяч знаков в день. Я никогда не был так продуктивен, как той осенью.
В тот день Иса нашла меня на старой скамейке у Дельвы, отполированной ветрами и штанами бездельников. Река, как расплавленный янтарь, беззвучно уносила вдаль отражения пламенеющих кленов и яркое небо. Было так ясно и тепло, что сухой лист, плавно опустившийся мне на колено, казался не вестником увядания, а позолоченной печатью на письме этого тихого дня. Письме-обещании, знаке того, что всё сложится: сложные сюжеты и многотысячные тиражи когда-нибудь сами притекут к моим ногам по течению Дельвы, мерно и без усилий, как остывающая вода.
Моя львица принесла свою добычу: договор от крутого издателя с обещанным шестизначным авансом за «Адама». Когда я наконец понял, что это значит, я не смог сдержать эмоций и обнял присевшую рядом на скамейку Ису. Прикасаться к кому-то живому и тёплому, завернутому в кашемир и шёлк, было очень приятно, так что я какое-то время блаженствовал, прижимаясь к мягкой груди Исы. Её тёмная кожа пахла каким-то сложным парфюмом — высушенные цветки календулы, мёд, грецкий орех, дым… Ей удивительно шёл этот аромат.
— Классные духи, Иса!
Она тоже по-матерински обняла меня:
— Это «Амуаж». Они всё ещё добавляют в него натуральную амбру, прямо из китов. И да. Не расслабляйся. Деньги переведут в течение недели. Можешь записываться к стоматологу. Брекеты — помнишь?
Я попытался сердито отодвинуться от Исы на другой конец скамейки, но она со смехом прижала меня к себе ещё крепче. Это был миг абсолютного, безмятежного, искристого счастья.
Две недели спустя я установил брекеты, страдая от тянущей боли в челюстях и простреливающих спазмов в области кошелька. Но это было только начало.
В какой-то момент я обнаружил себя в кресле парикмахера, который завершил эпоху хиппи в моих волосах и принёс им эру кей-попа.
Иса таскала меня по магазинам, заставляя покупать свитера из мягкой дорогущей шерсти и хорошо сидящие джинсы.
— Не будь жмотом! Просто оплати! — гремела она, тыча пальцем в ценник. — Ты не можешь себе позволить выглядеть как Хелена Бонем-Картер! По крайней мере до тех пор, пока не станешь также знаменит!
Я покорно протягивал карту, думая о шестизначном авансе, который уже почти весь ушёл на «преображение».
В какой-то момент я обнаружил в своей прихожей смущённую чернокожую девушку-подростка. Её притащила Иса.
— Она беженка из Конго. Немного говорит по-французски и будет убираться в твоём свинарнике.
Разумеется, я был против. На самом деле, мне было тяжело поддерживать порядок самому — на кухне порастали плесенью кружки, в гостиной пыль сбивалась в шары, и сквозняк от открытого окна гонял их, как перекати-поле в вестернах, забытое бельё высыхало в стиральной машине. Да, мне было от этого стыдно — мама утверждала, что в бардаке не может родиться хоть что-то здравое и годного. Но я ничего не мог с этим поделать. Я словно жил в двух мирах, большей частью в мире своего воображения. И лишь иногда возвращался в реальность, где покрытая плесенью кружка просто отставлялась подальше, а чай наливался в чуть менее грязную. Меня всё устраивало.
А ситуация, в которой кто-то будет сортировать мои носки и бельё, убирать за мной коробки из-под сэндвичей и выскребать жир с плиты, казалась чудовищной и унизительной. Я предстану перед незнакомой, довольно милой девушкой полной свиньёй. Это не то амплуа, в котором я хотел бы выступать перед кем бы то ни было.
Но Иса, просверлив во мне дыру взглядом и словно прочитав все мои мысли, нашла безупречный аргумент:
— Не стоит стесняться. Наоборот. Если бы ты не был бытовым инвалидом, у Мирей не было бы работы, которая ей так нужна. Прошу, если она разобьёт кружку или насыплет соль вместо порошка в стиральную машину — не ругайся на неё. Просто скажи мне.
Взгляд Исы стал тревожным, словно я ей уже отказал. Наверное, она не понимала, что когда становится такой, когда робость прорастает трогательными ростками в гранитном фундаменте её уверенности, — я готов сделать всё, что попросит черная госпожа.
— Х… Хорошо…
Но Мирей не била кружки и не путала соль с бытовой химией. Раз в неделю (мы договорились на французском и пальцах) она приходила убираться, перестирывала бельё и даже штопала его (я обнаружил аккуратные стежки на паре носков и обтрепавшихся краях джинсов). Я всё ещё не мог преодолеть стеснения и на время уборки планировал прогулку и поход по магазинам.
И — удивительное дело — я начал сам мыть кружки, сортировать мусор и бельё, а если мой кофе убегал, то протирал плиту сам. Мне хотелось, чтобы у неё было чуть меньше работы. Или, всё-таки, я хотел казаться чуть меньшей свиньёй.
Официальные презентации «Адама» прошли без меня. По согласованию с издателем Иса сделала упор на таинственность и скрытность автора. Она периодически делала вбросы в интернете и поощряла любительские расследования. Авторство «Адама» кому только не приписывали — и русскому олигарху в изгнании, и популярной актрисе, и сумасшедшей старушке-писательнице, завершившей карьеру ещё в 90-х.
Но ещё до всего этого, до официального старта продаж, я получил первое письмо от читателя. Я до сих пор не знаю, как он нашёл мою почту.
Помню, я заваривал чай в перерыве между двумя подходами по 5500 знаков, пискнуло оповещение. Тема письма: «Спасибо за «Адама»».
«Привет, Кейси.
Я — Рэйнбоу. Это не настоящее моё имя. Его я не хочу называть. Но твоей книгой в руках, мне захотелось поговорить с тем, кто увидел моё отражение в своём зеркале.
Я только что закончил «Адама». И теперь сижу в тишине своего слишком пустого дома. Я кусок гипса, который обожгли, перемололи и залили в новую форму. Я ещё мягкий, но снова стану камнем.
Откуда ты знаешь боль подростка, который понимает, что его талант — не подарок, а последний шанс, единственная монета в кармане? Как ты смог так достоверно описать, что у меня внутри?
Твой Адам — это не персонаж. Это диагноз. Это я, разбитый на фазы: от мальчика с потёртым чехлом скрипки до взрослого, который смотрит на свои достижения, кубки, регалии и ачивки и не чувствует ровным счётом ничего. Ты описал не изнанку успеха — ты описал ловушку, в которую попадает каждый, чей дар становится товаром. И я не знаю, благодарить тебя или плакать. Наверное, сделаю и то, и другое.
Спасибо, что дал голос этому странному, неловкому, вечному подростку внутри таких людей, как я. С уважением и странным чувством родства,
Рэйнбоу».
Я уставился на эти строчки, и на лице у меня расползлась глупая, бесконтрольная улыбка. Кто-то прочитал. Кто-то понял. Кому-то понравилось.
Этот человек, Рэйнбоу, в один миг для меня стал значить больше, чем все трофейные селебрити, головами которых госпожа Иса Мбвеле украсила свои соцсети.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!