Глава 1: Когда цветут пионы

Когда цветут пионы

148

0

Lот Leya_
Поделиться


В больничной палате было так светло, пахло цветущим жасмином за окном, и ветер трепал занавески. На приставленных друг к другу кроватях лежали укрытые белыми простынями муж с женой и держались за руки. Рядом возле окна стояла женщина и наблюдала как оседают на землю лепестки отцветшей сакуры, пока где-то в коридоре в это время играл в телефон её сын. Она выглядела слишком серьезной: сложила руки на груди, нахмурилась, точно чувствовала, что это день, пусть и солнечный, станет для нее самым печальным. 

— Нацуко, милая, ты опять смотришь так, будто призрака увидела, — послышался тихий усталый смех.

Женщина обернулась и слабо сжала руку матери, протянутую к ней. Она попыталась улыбнуться в ответ, но что-то никак не получалось, и старушка лишь погладила её ладонь своим шершавым пальцем.

— Небось опять с сыном поссорилась, да? — спросил старичок, сжимавший в одной руке потрепанную зажигалку, а в другой ладонь своей жены.

— Этот-то малец? Нет, он просто вредничает. Не переживайте, приедем домой, и я отвешу ему подзатыльник.

Старик рассмеялся, а старушка лишь устало вздохнула и покачала головой.

— Нацу, не будь так строга, он ведь еще ребенок, — сказала она, и Нацуко увела взгляд, — ты ведь все равно не послушаешь, да? А еще своего сына называешь непослушным, девчонка! Вся в отца.

— Почему сразу в меня? А сама то? Аса-хи!

Старик всплеснул рукой с зажигалкой, а старушка в ответ дернула его за рукав и заворчала, как умела только она. Они оба сцепились в очередной словесной перепалке, но тем не менее абсолютно безобидной, правда совсем про свою дочь и едва не пропустили, как та впервые за день широко улыбнулась.

— Вы похожи на настоящих стариков, — подметила она, и двое обернулись.

— Ох, эти молодые совсем меры не знают, дорогой, — снова завопила старушка, — в твоем возрасте, маленькая негодница, мой отец бы уже запер меня в комнате на неделю!

— Вот же…старая, ты чего на неё кричишь? Вот поэтому она и не дает покоя сыну!

— Ну всё, перестаньте, вы ведете себя хуже своего внука, — отмахнулась Нацуко.

— Ты еще нас в молодости не видела!

— Точно, ты разве не знала, как выглядел твой отец тогда? Твой сын по сравнению с ним — самый послушный ребенок на свете!

— Именно поэтому я не хочу, чтобы он жил так же, мама.

— Вот же девчонка! — возмутился старик, недовольно прошипев.

— Нацуко, разве можно так говорить? — подхватила старушка расстроенным голосом, — если будешь так говорить, то мы с твоим отцом долго не протянем.

Женщина виновато вздохнула и уже хотела что-то возразить, но в этот момент дверь в палату приоткрылась. На пороге показался парень лет пятнадцати, с взъерошенными от сквозняка волосами и в длинной черной толстовке. Руки он держал в карманах и смотрел так убийственно, что мать уже стиснула зубы, сдерживаясь от новых замечаний.

— Вы чего тут кричите? На весь коридор вас слышно. Врачи оборачиваются… — промямлил подросток.

— Ах ты… — уже дернулась Нацуко, но пожилая мать сжала её руку.

— Прекрати, Нацу, а ты, Ичиро, подожди, не уходи.

Он уже собирался закрывать дверь, но бабушку решил послушать. Было заметно, как нехотя он шагнул чуть ближе.

— Присядь, парень, — скомандовал старик, и тот опустился на банкетку возле кровати, — ты слышал что-нибудь про якудза?

— Слышал. А что?

— Ты разве не знаешь, как твоя бабушка с ними дралась?

Глаза парня, прежде отстраненные и тусклые, вдруг вспыхнули смесью удивления и недоверия.

— С якудза? Бабушка? — переспросил он.

— О-о, да!

— Ну чего ты ребенка обманываешь? Ни с кем я не дралась.

— Мама, отец, — перебила их женщина, испуганно вздохнув, — вы о таком не рассказывали.

— А чего тебе говорить? Ты всегда у нас росла правильной девочкой, тебе было такое не интересно, — сказал старик, — вся в мать.

Старушка усадила дочь неподалеку, успокаивая её возмущение одним своим взглядом. Сквозь морщинистое лицо всегда пробивалась самая теплая улыбка даже несмотря на то, что глаза больше не блестели. Разве что сейчас, когда в памяти снова всплывало прошлое.

— Я встретила вашего дедушку очень давно. Перед этим мне пришлось долгое время быть одинокой, но ожидание стоило того.

Едкий запах лекарств и спирта снова разнесся по больнице, стоило врачу с тележкой пройти мимо. И в этот момент слабые, но всё ещё живые голоса бабушки с дедушкой мягко зазвучали, словно рассказывая сказку, иногда перебивая друг друга, иногда соглашаясь. 


***


Апрель, 1962, Сидзуока

Моя семья жила на холме. У нас был скромный дом, но мы считались обеспеченными среди остальных жителей. При входе были выставлены дорогие вазы, в каждой комнате стояли горшки с европейскими цветами, за которыми мама старательно ухаживала, а раз в неделю занималась икебаной и ставила в главной комнате новую композицию. В гостиной стояло дорогое радио, которое отец купил на зарплату, и я всегда слышала его треск и шипящий голос диктора, когда поднималась рано утром с кровати. В доме пахло свежим рисом и влажным деревом. Мама будила меня, готовила стол, и мы с ней вместе завтракали под новостные сводки, а если отец уходил раньше — матушка включала классику. Она была бывшей актрисой театра Такарадзука, и я знала, как ей нравилась музыка. Я нашла на чердаке в пыльном сундуке её старые пластинки и втайне слушала их, пока никто не видел. Только вот мама больше к ним не прикасалась. Однажды она заметила меня, но ничего не сказала. Только попросила выкинуть их, а я просто перепрятала: “Асако-тян, — говорила она, — ты уже взрослая для этой ерунды. Лучше думай о своем будущем.” — будто бы я не видела, как она курит на веранде и тихо напевает джаз.

После завтрака она зажигала благовония у алтаря, тихо била в гонг, и запах гвоздики смешанный с сандалом заполнял комнату. Перед выходом она поправляла мой воротник, проверяла одежду и собирала небольшой перекус на обед. Её взгляд всегда был пустоватым, и лишь тогда, на чердаке, и сейчас у порога я заметила где-то в его глубине сожаление.

— После занятий не забудь заскочить на рынок и купить нитки, а ещё принадлежности для письма. Ты уже выкинула тот мусор с чердака? — спросила она меня, расправляя края моей темно-синей плиссированной юбки.

— Да, ока-сан, — как всегда мои глаза были опущены, а руки сложены в замок перед собой. Я собрала волосы в высокий хвост, коротко поклонилась перед уходом, и мама закрыла дверь. Она редко улыбалась на прощание, и я уже привыкла к её уставшему голосу.

Воздух на улице был влажным, немного прохладным, и солнце еще не успело показаться из-за облаков. Повсюду зеленые лужайки и легкий аромат чайных кустов едва доносился с полей. Проходя мимо храма я наблюдала, как монахи подметают дорожки, и совсем неподалеку зацветают розовые и красные азалии. И мне становилось интересно — каково это жить так, как они, в полном единении с миром? Мне всегда казалась такая жизнь самой безмятежной из всех, но и вместе с этим самой скучной. У них ведь даже не было проигрывателя, чтобы слушать западные песни. Я бы и впрямь сошла с ума.

По бокам аллей рассыпали свои лепестки сакуры, и стоило мне спуститься к реке Абэ, чтобы перейти мост, как запах вишен окутывал всё вокруг и забивался в нос. Туман тонким полотном стелился над водой, и с каменного моста можно было разглядеть рыбаков, проверяющих сети. Я хотела им помахать, но вовремя одернула себя. Вокруг были люди. Все они шли мимо по своим делам. Женщины с корзинами, велосипедисты. Я старалась не смотреть слишком явно, но мне всегда было сложно оторвать глаз от прохожих. В конце концов я просто делала вид, что разглядываю криптомерии по бокам — зеленые деревья, похожие на кипарисы. Они были зелеными круглый год, и отлично смотрелись рядом с невысокими голубыми соснами. 

Дорога до школы цепляла край оживленных улиц Сидзуоки, и иногда я видела, как по утрам открывается маленькая пекарня на углу, рядом с парком. Там всегда выстраивалась толпа из работников заводов и фабрик перед открытием, правда брали они только хлеб. Он был самым дешевым. Свернув мимо парка, я наконец увидела высокое каменное здание нашей школы с широкими окнами. Машины медленно и с характерным гудением проезжали мимо, оставляя за собой облако дыма, с других улиц тянулись тонкие полоски учеников, и все в таких же юбках или брюках, накрахмаленных рубашках и с черными кожаными портфелями. Мой выделялся из всех особым блеском, потому что каждый вечер после школы мама начищала его, так же как портфель отца. Увидев впереди одноклассников, я, не думая, ускоряла шаг и спешила к ним, чтобы поздороваться. Мы всегда хорошо ладили, правда после занятий я никогда с ними не гуляла. У меня были уроки шитья, чайных церемоний или, как сегодня — фортепиано. 

Вместе с остальными я зашла внутрь, и коридоры наполнились гулом чужих голосов. Мы поменяли обувь, разбрелись по классам, и вскоре начался урок. На занятиях я без конца наблюдала за тем, как красиво за окном обвивает школьную ограду лоза, пока учитель писал что-то на доске. Иногда можно было увидеть, как пробегала белка, или как птица садилась у фонтана, чтобы попить. Я не знаю, почему мне это нравилось. Может быть в такой теплый день мне просто хотелось бы оказаться на улице, а не думать об учебе. Записав очередную формулу, я принималась рисовать на полях. Зайчики, цветочки, солнце, облака, иногда микрофоны или пластинки, красивые шляпы и мотоциклы, которые я увидела на американских плакатах, проходя один раз мимо шумного бара. Наш учитель математики говорил ну слишком монотонно, всегда смотрел на меня такими глазами, будто хотел раздавить. Мне не нравилось его худощавое усохшее лицо, и то, как он держал в руке мел, будто был королем этой школы.

— Такахаси-сан, — вдруг сказал он, и его голос прозвучал как гром среди ясного неба. И без того узенькие глазки сощурились еще больше, — выйди к доске и реши пример.

Я тут же захлопнула свою тетрадь и подняла глаза. Наверное со стороны я была похожа на испуганного щенка, но в тот момент он и вправду меня напугал. Я думала, он попросит отдать тетрадь и непременно найдет там мои каракули. Но, кажется, мне повезло. Я поднялась, взяла мел из его рук и принялась выводить буквы на доске. За спиной слышались тихие шепотки. Кто-то обсуждал грозный тон учителя, кто-то думал над задачей, а кто-то ждал от меня ошибки. К тому же кому было бы не интересно посмотреть, как дочь профессора облажается прямо у всех на глазах? Я видела это во взгляде математика, а он, кажется, замечал в моем подозрительное смятение и то, как я чиркала карандашом по бумаге ранее. Благо мои уроки дома не прошли даром. Отец всегда заставлял проходить хотя бы одну тему наперед, поэтому в этот раз я без труда вывела ответ, а учитель посадил меня на место. 

Затем наступил обед. Кто-то вышел из класса и пошел в столовую, а я осталась сидеть за партой и уже распаковывала бенто. Это была небольшая лакированная коробочка из гнутого кедра. Внутри ровным слоем лежал рис, небольшой кусочек сливы для вкуса, нарезанный ровными ломтиками омлет и несколько кусочков соленого лосося. Я всегда ела быстро, чтобы поскорее завернуть бенто обратно в шелковый мешочек и убрать с глаз подальше.

— Эй, Асако-тян, ты настоящая зубрила! — послышалось где-то сбоку, и я повернула голову, — даже этот старикашка не смог тебя завалить, хоть он и написал пример аж из следующей темы.

Это была Миюки — низкая девочка с пушистыми косичками. Она всегда крутила одну из них на пальце, слегка подворачивала чулки и юбку так, чтобы она едва доставала до колен. Все парни в школе считали её дерзкой и красивой, но дружить хотели лишь немногие. С такой девчонкой было связываться опасно. Она была моей одноклассницей и единственной, кто решился назвать меня зубрилой.

— Миюки-тян, от тебя это звучит как комплимент, — ответила я, скромно улыбнувшись и аккуратно подцепляя палочками лосось.

— Да брось, — она махнула рукой, второй упираясь в мою парту, — хватит уже лепетать своим ангельским голоском как самая прилежная ученица. Я видела как из твоих нот торчала пластинка с Элвисом. 

Я замерла, машинально стала вжимать голову в плечи и отшучиваться. 

— Тебе, наверное, показалось, Миюки-тян.

На это она лишь улыбнулась одним уголком губ, как это делали крутые бандиты из фильмов. 

— Я никому не буду говорить, Асако-тян, не переживай ты так. Просто попрошу тебя о небольшом одолжении. Ты ведь сделаешь для меня домашку на завтра? Сегодня вечером я буду занята.

— Ходишь на дополнительные?

Она усмехнулась, поправляя свой воротничок.

— Ну уж нет, такой ерундой не страдаю. Я отдам тебе тетради в конце дня. Просто напиши за меня всё, что нужно.

Я не хотела соглашаться, но одна мысль о том, что она доложит учителю или еще хуже — родителям, пугала до чертиков. Они ведь не станут мне верить, попросят открыть рюкзак или перевернут мой шкаф. Я не успею всё убрать, так что…

— Ладно, — я нехотя кивнула, засовывая в рот очередной кусочек риса.

— Вот и славно, Асако-тян, ты очень хорошая подруга!

Миюки похлопала меня по плечу и с этими словами ушла. Её рука показалась мне слишком тяжелой. Я бы не удивилась, если бы застала её в компании девочек-хулиганок сукебан где-нибудь в доках в порту или на пустыре с переносным проигрывателем, курящими горькие сигареты и громко выкривающими слова песни под звон пивных бутылок. Такие, как она, в школе выглядели вполне прилично, но скрыть свое дерзкое поведение было сложнее. А может Миюки и не пыталась. 

Занятия закончились в половине четвертого. Я вышла на улицу, вдохнула грудью теплый, немного сухой после жаркого солнца воздух, и пошла в противоположную от дома сторону, мимо парковых аллей. Ближе к вечеру, после полудня, там собирались школьники из портовых районов. Парк гудел от гулкого звона пластинок, шумного смеха и топота ног по брусчатке. Они танцевали, напевали песни и устраивали состязания. Я заглядывалась на них украдкой, когда проходила мимо, и мне тогда даже это казалось слишком опасным и вызывающим. Для девушки, не имеющей шанса включить любимую музыку без страха, что родители раньше положенного вернутся домой, это было настоящим вызовом. Поэтому мои тайные желания всегда ограничивались лишь взглядами чуть более долгими, чем нужно.

Спустя минут десять показался дом моей учительницы — одноэтажный, с красной черепицей и старым фортепиано внутри. Там всегда пахло старыми книгами и лекарствами, на рабочем столе были расставлены нотные листы в идеальном порядке. Стоило мне сесть за инструмент, как мои пальцы мягко ложились на клавиши, нога нажимала на педаль, и по дому разносился Шопен. Но вместо него я представляла, как играют гитарные переливы. Госпожа Накамура с высоким пучком и узкими губами всегда надевала легкую юкату летом и традиционное кимоно зимой. Она просто обожала всё старое, постоянно сверлила меня суровым взглядом и очень часто била по рукам сложенным бамбуковым веером. Из её дома я, как и всегда, вышла с облегчением, а затем побрела в сторону рынка. 

В торговых кварталах чайные кусты совсем не росли. Здесь пахло жареной рыбой, сушеными кальмарами и выхлопными газами от машин. К вечеру становилось довольно шумно. После работы многие на машинах заезжали за продуктами, еще больше людей добирались пешком. Кто-то просто возвращался домой, а кто-то, как Миюки, покупал здесь пиво и шел к месту ночных вечеринок. У этих ребят после школы была целая жизнь, и мне постоянно казалось, что я что-то упускаю, глядя на них. Я думала об этом довольно часто, особенно когда приходилось возвращаться домой. Тем вечером я забежала в магазин шитья и взяла нитки, затем купила несколько тетрадей, как просила мама, и по дороге обратно остановилась возле музыкального кафе. Оно находилось на тихой улице, и от этого музыка, доносящаяся изнутри, казалась еще громче. Окна были зашторены, на двери висел маленький плакат с женщиной в стиле пин-ап и еще один с изображением саксофона. Я пришла уже во второй раз, всё никак не решаясь зайти внутрь. В таких джаз-кисса, судя по слухам, все друг друга знают, и мне совсем не хотелось, чтобы кто-то запомнил мое лицо. И всё же рука сама тянулась к ручке двери. Я носила эту пластинку с собой вот уже второй день и так рисковала совсем не для того, чтобы сейчас снова развернуться и уйти. Я распустила волосы, открыла дверь и шагнула внутрь. По ушам тут же ударил мой любимый Джерри Ли Льюис, и на мгновение у меня перехватило дух. В легкие забился едкий сигаретный дым и по телу прошла дрожь. Я распахнула глаза от восторга. Тусклый приглушенный свет отбрасывал тени на местных посетителей. Они все разбились на группы и расселись по разным углам: студенты университета и школьные бунтари, хулиганы и байкеры. Кажется, по крайней мере несколько взглядов направилось в мою сторону, включая бармена, меняющего пластинки, и я ощутила, как меня накрывает ледяная волна. 

“Нет. Нельзя просто стоять у входа, иначе они точно поймут, что мне страшно.” — подумала я и медленным шагом направилась к барной стойке.

— Господин, не могли бы вы поставить вот это? — тихо произнесла я, протягивая ему пластинку из своего рюкзака. Следом я положила на стойку несколько бумажных йен, — и крем-соду, пожалуйста.

— Что-что? Говори громче, девочка!

— Крем-соду, господин!

— А-а, понял! — покачивая головой в такт музыке, он положил ладонь на купюры и утянул их к себе в карман, а затем достал бокал. Туда он налил газировку, положил поверх круглый шарик пломбира, сверху вишенку, вставил трубочку и, сверкнув одним золотым зубом, протянул его мне, — держи, девочка!

Я по привычке поклонилась и забрала коктейль. Свободных столиков было мало. Точнее, всего один, прямо напротив суровых байкеров в кожаных куртках. Я села туда под их изучающие взгляды, стараясь не поднимать глаз, повернулась лицом к стерео-системе и принялась пить свой коктейль. Через пару мгновений заиграла моя пластинка с песнями Элвиса Пресли, первой из которых была “Ready, Teddy”, и позади послышались радостные выкрики парней из каминари-дзоку. Я не стала оборачиваться. На губах сама по себе заиграла улыбка, и я сначала осторожно, а затем чуть более расслабленно задвигала головой в такт, потягивая крем-соду. Где-то сбоку парни из школы курили сигареты и стряхивали пепел прямо на пол, студенты шумно пили пиво, и одна из девушек даже уселась на стол, громко смеясь и, казалось, не замечая никого вокруг. Позади меня парни снова рассмеялись, о чем-то увлеченно переговариваясь. Мне послышалось, они произнесли слово “школьница”, и что-то вдруг заставило меня поскорее допить коктейль, подняться и забрать у бармена пластинку. Как раз доиграла “Blue Suede Shoes”, и я попросила её обратно. Он взглянул немного растроенно, но всё же вернул пластинку, и я снова спрятала её в рюкзаке между нот.

— Заходи еще, — бросил он напоследок, а я и не нашла что ответить. Только неловко улыбнулась и снова поклонилась. Всё-таки Миюки была права — я настоящая зубрила.

Под шум новой песни я вышла из кафе, краем глаза заметив, как кто-то указал на меня пальцем. От этого захотелось поскорее оказаться дома. Кажется, я пробыла в кафе около получаса. Всё внутри трепетало, а с лица не сходила глупая улыбка, точно я впервые в жизни увидела радугу. Солнце уже скрылось за покатыми крышами, и ветер перестал быть теплым. Дымка окутывала улицы, и, кажется, я могла дотронуться до неё рукой. Машины всё гудели и гремели на перекрестках, но людей уже стало меньше. Я шла мимо светящихся витрин и вдруг заметила свое отражение — распущенные волосы, одежда, от которой наверное несет дымом. 

“Что я скажу родителям?...” — сразу подумалось мне.

Мне стоило беспокоиться об этом раньше, но теперь то что делать? Буду ходить меж чайных кустов и скажу, что школьные хулиганы курили прямо у входа, где я прощалась с одноклассниками. Точно. Или лучше сказать, что это дым от костра, который какой-нибудь фермер опять решил разжечь на окраине? В голову ничего особо не лезло. Я всё думала о том, как должно быть нелепо выглядела, сидя в том кафе. Я ведь даже не переоделась, сразу в школьной форме пошла. Что обо мне, интересно, подумали те студенты? Или байкеры? Надеюсь, никто из них не запомнит мое лицо. Может, я даже больше и не вернусь.

Поднявшись вверх по склону, я перешла мост через реку Абэ и несколько минут походила вокруг цветущих азалий, потерла листьями руки и наконец решилась зайти в дом. Меня встретила мама. Она подошла неспешно, забрала у меня из рук рюкзак и коротко поздоровалась. Её глаза всего на секунду дольше обычного задержались на мне.

— Асако-тян, — шепнула она, — собери волосы, пока твой отец не увидел.

Я тут же спохватилась своей резинки и принялась завязывать хвост. Низкий, ну и пусть. Руки у меня тряслись, но я старалась сосредоточиться. Мама еще немного постояла, будто хотела что-то сказать, а затем сразу отправила меня в комнату переодеться.

— Сегодня было очень жарко. Прими ванну и приходи к ужину, — сказала она, уходя вглубь гостиной, туда, где отец обычно читал книги.

— Да, ока-сан, — кивнула я, а затем поспешила к себе.

Вечер прошел как обычно. Ужин с родителями, короткое обсуждение новостей, которое звучало скорее как приказы от отца и сухой отчет от матери.

— Омаэ, налей мне еще чаю, — сказал отец как всегда твердо, но без грубости. Я никогда не слышала его криков. Мама до такого не доводила, а я слишком боялась даже его спокойного тона.

— Да, — покорно кивнула мама, и взяла в руки чайничек.

— Асако-тян, — он устало вздохнул, — как твои дела в школе?

— Всё хорошо, ото-сан, — проговорила я тихим и идеально ровным голоском, — сегодня я решила задачу из следующей темы и удивила учителя. Он меня похвалил. После уроков я заходила к госпоже Накамуре. Мы выучили новый этюд.

— Госпожа Накамура сообщила мне, что сегодня ты была рассеяннее обычного. Тебе нужно собраться, иначе не справишься с экзаменами, — заключил отец, а я лишь кивнула, глядя в свою тарелку с рисом, — сегодня ложись пораньше и отдохни как следует. Можешь отложить математику на один вечер, раз сегодня хорошо отвечала.

Пусть он и был недоволен жалобами учительницы, но его тон оставался спокойным, а затем отец положил палочками кусочек лосося мне в тарелку. Я тут же поклонилась и поблагодарила его, а он уже вставал из-за стола.

Ночью, когда пора было ложиться спать, я всё смотрела в распахнутое окно. На столе еще была зажжена лампа и разложены тетради. Мама зашла ко мне ближе к десяти и велела ложиться в кровать. Она выглядела как всегда спокойной и немного отстраненной, но что-то явно было не так. Я насторожилась, а затем она тихо произнесла:

— Асако-тян, если в следующий раз отец заметит запах, он очень сильно разозлится. Тебе лучше не видеть его таким.

В горле у меня тут же пересохло. С самого начала она меня раскусила, но промолчала, решив, что её могут услышать из другой комнаты. А я, как дурочка, поверила, что могу всех обмануть.

— Да, ока-сан, — я замешкалась и ответила нервно и слишком громко, — это недоразумение, я просто проходила мимо курящих подростков и…

— Хватит, — она склонила голову, отмахнувшись от меня рукой и поправляя свой халат, — это не важно. Ты же знаешь, что отец не станет слушать. Я предупредила тебя. 

Я хотела еще что-то сказать ей в ответ, но она тут же вышла и закрыла дверь, оставив после себя звенящую тишину. Руки у меня снова затряслись, как будто я висела на обрыве целый час, и голова закружилась. Я позволила себе слишком много. Не надо было заходить в то кафе. Раньше я выискивала щели в занавесках и смотрела через них, или тайком наблюдала за танцующими под грязную музыку подростками на пустыре. А теперь…теперь я решила, что имею право посещать такие места. Даже на полчаса, даже если ни с кем не заговорю. 

Я припала к окну, вдыхая носом холодный влажный воздух. Над крышами домов медленно проплывала луна, и я старалась смотреть на неё, а не в сторону низин, где находились торговые кварталы. Сегодня там было так шумно, что даже здесь, если прислушаться, можно было различить тихие гитарные басы и рев моторов каминари-дзоку. Наверное, Миюки сейчас была там, и от этого что-то в груди сжалось. Я выдохнула, потянула занавески, но окно закрывать не стала. Собрала заранее вещи на завтра и легла в кровать. Еще долго у меня не получалось уснуть. Я вслушивалась в гул чужих голосов и всё сильнее чувствовала, что скучаю по тому кафе.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 2