Глава 1: Глава первая. 8:10

Глава первая. 8:10

183

0

Nот Nya
Поделиться

Антоновка кончалась.

Ясна вышла на крыльцо в восемь, когда над садом ещё стоял туман — ровный, тёплый, будто кто-то накрыл участок ладонью. Отец был между третьим и четвёртым рядом, в резиновых сапогах поверх спортивных штанов, и снимал последнее с верхних веток длинным крючком. На земле стояли три ящика. В четвёртом лежала одна антоновка, косая и в бок клюнутая.

— Ясь, — сказал Ждан, не оборачиваясь. — Пакет на табуретке. Симе тоже положил.

— Пап, у неё аллергия.

— У неё не аллергия, у неё «некогда», — сказал Ждан. — Возьми пакет.

Ясна спустилась с крыльца, подвела крыло к табуретке и подцепила ручки пакета тремя жёсткими перьями на сгибе — теми, что слушались её как пальцы и работали не хуже: ручка, ложка, пакет с яблоками, что угодно.

Потом она перекинула пакет в воздух.

Он повис в полуметре от земли, чуть покачиваясь, и поплыл рядом с ней, как воздушный шарик на невидимой нитке.

— Не выпендривайся, — сказал отец, не глядя. — Уронишь.

— Не уроню, в прошлый раз так вышло, потому что пакет был мокрый.

Это была их утренняя традиция, и она нравилась обоим. Пакет Ясна держала до самых ворот, а потом всё-таки взяла перьями, потому что от ворот до остановки было четыреста метров, а на четырёхстах метрах у неё начинало ломить в затылке. Лёгкое она могла нести сколько угодно: ручку, телефон, ложку, тетрадный лист, чашку — если только небольшую. Тяжёлое не поднималось вообще. Ведро с антоновкой стояло на земле как приколоченное, сколько на него ни смотри.

Тётя Галя из соседнего дома развешивала во дворе бельё и, увидев Ясну, махнула прищепкой.

— Кофту-то новую когда мерить придёшь?

— В субботу!

— В субботу я к дочери. В воскресенье приходи.

— Хорошо! — крикнула Ясна уже от угла.\ Кофту тётя Галя шила ей каждую осень, и каждую осень заново.

Ясна была невысокой и лёгкая не по росту: кости у сиринов внутри пустые, и когда её в третьем классе ее взвешивали на медосмотре, Валентина Игнатьевна два раза перевешивала, решив, что весы врут. Не стандартный пациент с самого детства. Волосы Ясны тёмные, каре до подбородка она стрижёт сама, криво, раз в два месяца, ножницами, зажатыми в перья. Ей так нравится, так она проявляет свою творческую натуру. Лицо человеческое, торс. Всё остальное — нет.

Ее крылья цвета зимородка: тёмно-зелёныее, с холодной бирюзой на изломе, а на плечах мельче и светлее, будто чешуйки. Крылья росли от плеч — там, где у людей руки, — и в полном размахе выходило почти три метра, чего в доме она не делала с одиннадцати лет, с тех пор как снесла с полки всю посуду разом. Ноги птичьи, в мелком пере до колена, дальше тёмная чешуя и когти, которые отец подрезал ей раз в месяц секатором для тонких веток, потому что ничего другого их не брало. Обуви она не носила никогда. Зимой тётя Галя вязала ей на плюсну короткие чулки из собачьей шерсти и каждый год ругалась, что они снашиваются за месяц.

А поверх всего, что бы она ни надела, на шее лежало ожерелье из сорока одной жемчужины.

С одеждой была беда. Поэтому шила тётя Галя. Она распорола первую в Ясниной жизни пелёнку в двух местах, когда той было три дня, и с тех пор не останавливалась: распашонки, платья с запа́хом на спине, школьная форма, куртки на синтепоне с двумя длинными прорезями и клапанами, которые застёгивались поверх основания крыла, чтобы не задувало.

Мерить приходилось каждую осень, потому что перо росло. Тётя Галя выводила её на середину двора, доставала портновскую ленту, говорила: «Встань ровно. Крыло опусти» — и обмеряла размах, как на медосмотре, только молча и без записей.

За шестнадцать лет Галина ни разу не сказала, что Ясна для нее неудобный клиент.

· · ·

На остановке стояли Маша Дьякова с подружкой Соней, обе с одинаковыми розовыми рюкзаками и одноклассник Данил Барсуков в наушниках.

— О, — сказал Данил, вынув один. — Курица прилетела.

— Пешком пришла, — сказала Ясна. — а чувство юмора, видимо, опять задерживается?

Соня хрюкнула. Данил вставил наушник обратно.

Серафима — лучшая подруга Ясны подошла ровно в восемь десять. Она всегда приходила в восемь десять. Её тёмное каре ещё влажное, рюкзак на одном плече, в руке телефон, она торопилась.

— Маш. Танцы сегодня?

— Четверг, — сказала Маша.

— Значит, танцы. Форму взяла?

— Взяла-а-а.

— Покажи.

Маша страдальчески расстегнула рюкзак и показала. Сима кивнула, и в этот момент из-за поворота выехал пазик — синий, в потёках, с картонной табличкой за лобовым стеклом.

Ехать было недолго: остановка у магазина, остановка у парка, и мост, за которым уже школа. Минут пятнадцать пути.

Ясна села, как садилась всегда: сзади, у окна, боком, подобрав под себя левое крыло и пустив правое вдоль спинки. Сима села рядом и открыла телефон.

— Так. По тридцать первому.

— Уже?

— Ясна. У нас осталось тридцать четыре дня до Хеллоуина.

— Это же целый месяц.

— Это четыре субботы, — сказала Сима, — из которых две у меня заняты, а на одну ты сама записала нас снимать твою хрень с листьями.

— Это не хрень, это контент.

— Это хрень с листьями. — Сима повернула к ней экран с эксель таблицей. Сима любила порядок и всегда все систематизировала. — Ткань в «Мире тканей» по двести десять. Три метра — шестьсот тридцать, пополам по триста пятнадцать. Тыквы двадцать восьмого, не тридцатого, тридцатого разберут. Гоша обещал конфеты.

— Ну и отлично мы успеем смастерить декорации.

— Гоша обещал конфеты и в прошлом году.

— Так ведь он принёс.

— Он принёс одну пачку «Барбарисок», Ясь.

— Ну принёс же.

Сима что-то отметила в таблице. Ясна вытащила из кармана телефон — не перьями, лениво, одним взглядом, — и он повис перед ней в воздухе на уровне глаз. Маша, сидевшая через проход, посмотрела на это с завистью человека, у которого ничего с силой мысли в воздух не поднимается.

— Морс на мне, — продолжала Сима. — Гирлянда есть, но половина перегорела, я вчера проверяла. Тимур сказал, что сделает карту для вечернего боя, и в его ответсвенный подход к мероприятию я верю больше, чем Гоше. Лизу зовём?

Ясна посмотрела в окно. Сменяющиеся однотипные дома, полосы тумана, погасшие фонарные столбы.

— Конечно зовём, — сказала она. — Она сама не попросится, надо, чтобы позвали.

— Я так и думала, — сказала Сима.

Автобус тряхнуло на выбоине на асфальте. Впереди Маша с Соней завизжали в голос — они визжали на этом месте каждый будний день последние два года, и Ясна знала, что если однажды они перестанут, ей будет чего-то не хватать.

— Костюм в этом году какой? — спросила Сима.

— Человек.

— Опять?

— Опять.

— Парик тот же?

— Парик тот же. Он же живой ещё. Я его расчесала.

— Ты его в прошлом году расчёсывала.

— И он до сих пор расчёсанный. Двести восемьдесят рублей, между прочим. — Ясна поймала телефон перьями и убрала в карман. — Гоша опять будет смеяться.

— Ему для этого много не надо.

— Вот и я о чём.

За мостом стоял обычный придорожный баннер, его часть сорвало с одного угла, и он хлопал на ветру, как парус.

— Смотри-ка, — сказала Ясна. — А у нас во дворе, совсем безветренно было.

— У вас всегда так, — сказала Сима, не поднимая головы. — Дом построен в отличном месте, рядом с лесом, вот ветер и не ощущается, при строительстве твой папа все продумал, потому что он гений.

— Он не гений. Он садовник. — ответила Ясна.

— Он гений, у которого всё схвачено.

С самого детства Ясна замечала как странно вел себя ветер, она наблюдала за ним и представляла, что это именно она управляет им. Разговаривала с ним как сама с собой, ей казалось что он здоровается, когда она входит в яблоневый сад отца, и она всегда ему отвечала.

· · ·

День в школе шёл как все дни в школе.

На первом уроке Ясна писала — медленно, крупно, зажав ручку между двумя перьями. Почерк у неё был отвратительный, и это было единственное, чего перья делать толком не умели. Тетради у неё были в два раза толще, чем у всех: на её почерк не хватало обычных. Марина Игоревна три года назад разрешила ей сдавать сочинения короче на треть, и это была единственная поблажка, которая была у Ясны.

На второй перемене к ней подошла Кира Абрамова — с кофе из автомата и с той самой улыбкой, которая всегда начиналась чуть раньше, чем нужно.

— Ясь, я вчера твоё видео смотрела. Классное. Слушай, а давай коллаб? У меня охваты стабильные, у тебя вирусные, если сложить...

— Давай, — сказала Ясна. — Только я тридцать первого занята.

— Да я не про тридцать первое.

— А я про тридцать первое, так что имей в виду.

Кира засмеялась, как будто это была шутка, и ушла. Тимур, сидевший в конце коридора на подоконнике с планшетом, поднял голову ровно на секунду и тут же опустил обратно.

В столовой ложка у Ясны висела над тарелкой сама — просто, потому что он так могла. Гоша Ерохин, одноклассник сидевший напротив, карикатурно пытался повторить это, уставившись на свою вилку. Ясна повернулась и удивленно подняла бровь, Гоша покраснев сказал,
— Что? у меня просто линза с глаза съехала.
Ясна улыбнулась и покачала головой, его нарочито нелепое поведение всегда ее веселит, как же он любит дурачиться, наверное, поэтому он и стал ее другом.

Математика была шестой.

Зоя Тимофеевна вела математику тридцать один год и за это время, по слухам, ни разу не повысила голос и ни разу никого не запомнила. Она писала на доске, спиной к классу, и говорила ровно то, что писала.

За окном потемнело, ветер драл клён у забора, а потом по подоконнику ударило раз, другой — и пошёл град. Класс загудел, кто-то полез снимать на телефон.

Зоя Тимофеевна остановилась. Посмотрела в окно. И, не оборачиваясь, произнесла — обыкновенным своим голосом, каким объявляла контрольную:

— Листьева. У вас на Воздушной улице ведь такого не бывает.

Класс не заметил. Ясна подняла голову.

— Не бывает.

— Шестнадцать лет не бывает. Ни сильного ветра, ни града ни разу. — Зоя Тимофеевна вернулась к доске. — Я считала. Я всё считаю, это профессия. — Мел коснулся доски и остановился. — Очень интересное наблюдение, между прочим. — И она продолжила писать задание.

Ясна досидела урок с очень прямой спиной и с ощущением, будто по ее спине пробежала холодная вода.

А после звонка Зоя Тимофеевна сказала:

— Дьякова. Задержись.

Ясна ждала в коридоре, привалившись к подоконнику, и слышала половину.

— Четырнадцатого октября районная олимпиада. Ты идёшь.

— Зоя Тимофеевна, у меня уже есть одна олимпиада.

— Значит, будет две.

— У меня...

— У тебя третье место в прошлом году при том, что ты решала на перемене. — Пауза. — Я не прошу тебя любить математику, Дьякова. Я прошу тебя четырнадцатого октября сесть и три часа не отвлекаться.

Сима вышла в коридор с лицом человека, у которого только что в календаре красным залило целую субботу.

— Ну? — сказала Ясна.

— Иду.

— Поздравляю.

— Я её ненавижу.

— Ты её обожаешь.

— Я её обожаю, — согласилась Сима, — и я её ненавижу. Автобус в четырнадцать двадцать мы, кстати, только что пропустили.

· · ·

Пешком до улицы Калиновой они шли уже минут двадцать, и всё это время Ясна говорила о постороннем — про Гошу, про Кирин коллаб, про то, что парик надо было брать длиннее. Сима слушала, не перебивая, и ждала, потому что знала эту схему с одиннадцати лет: когда Ясне надо сказать что-то настоящее, она сначала выговаривает всё не важное, что помещается в ее голове.

На повороте у магазина Ясна замолчала.

— Сима, у меня в зеркале пропадает отражение.

Сима остановилась.

— В смысле пропадает.

— В прямом. Я смотрю — я. Потом я — и уже не я. — Ясна пожала плечами. — Оно как будто тает. И там река.

— Какая река?

— Та самая. Замёрзшая. Лёд до горизонта, небо белое, всё как в январе. — Она помолчала. — Только пустая. Никого на льду нет.

Сима сняла рюкзак прямо посреди грунтовки, села на корточки и вытащила из бокового кармана телефон и открыла документ: «ЗЕРКАЛО. НАБЛЮДЕНИЯ».

Они завели его в тринадцать. Тогда это выглядело как игра: Ясна сказала, что в ее зеркале появляется женщина на замерзшей реке вместо ее отражения и это происходит только зимой, она не знает почему. Тогда Сима ответила, что «не знаю почему» — это просто мало данных, и что данные надо собирать. Они и собирали. Три года. Даты, погода, ветер, лёд, всё что было в стекле, что делала и говорила женщина, сколько это длилось и когда она исчезала.

Так девочки пытались понять, как вообще Ясна могла оказаться в их мире. Почему женщина из зеркала могла отвечать на все вопросы, кроме самого главного вопроса для Ясны, почему она в обличии птицы сирин оказалась в мире, где больше нет ни одной такой как она. Каждый раз когда Ясна задавала ей этот вопрос женщина исчезала оставляя жемчужину на зеркале. Ясна собирала их в бусы и носила на шее, если они появляются, значит зачем-то нужны...

— Так, — сказала Сима, листая. — Первое. Сколько раз?

— Четыре.

— Даты.

— Двенадцатое. Потом семнадцатое. Потом... двадцать второе, кажется, и вчера.

— Кажется — это не дата. — Сима достала ручку.

— Двадцать третье.

— Сколько длилось?

Ясна задумалась.

— Полминуты. Минуту. Один раз дольше, я не считала, я... — Она осеклась. — Я просто смотрела.

Сима писала быстро, не попадая по клавишам.

— Ясь. — Она подняла голову. — Ты понимаешь, что за три года не было ни одного случая, чтобы зеркало показывало ту сторону не в январе? Ни одного. У меня тут сорок семь строк, и все четырнадцатидневные.

— Я поэтому и говорю.

— Почему ты говоришь только сейчас?

— Потому что двенадцатого я решила, что мне показалось.

— А семнадцатого?

— А семнадцатого я решила, что мне показалось второй раз, — сказала Ясна и криво улыбнулась.

Сима закрыла тетрадь, но с корточек не встала.

— В январе она не пришла в оставшиеся четыре дня, — сказала она. — Ни разу за десять лет такого не было. И жемчужины не было — тоже впервые. А теперь оно открывается не в свой сезон и пустое. — Она посмотрела на Ясну снизу вверх. — Это не «показалось». Это что-то меняется.

— Ты говоришь так, будто это хорошо.

— Я говорю так, будто это данные. — Сима наконец поднялась и закинула рюкзак на плечо. — Мне нужно точное время. Каждый раз. Ставь себе метку в телефоне сразу, потом забудешь.

Они пошли дальше. Вокруг была тишина, которую Ясна замечала всю неделю и каждый раз забывала «заметить».

— Сим, мне не страшно, что там река.

Сима не ответила и не повернулась — она умела не поворачиваться в правильные моменты.

— Мне страшно, что там нет меня, — сказала Ясна.

Они прошли несколько метров молча.

— Значит, будем считать, — сказала Сима.

· · ·

Дома пахло яблоками — им пахло весь сентябрь, до самого последнего ящика.

Ждан сидел на кухне и перебирал антоновку: битые в ведро, целые в ящик. Ясна подтащила табуретку крылом, села напротив и некоторое время просто смотрела, как он работает.

— Папа, Расскажи ещё раз.

Он не спросил, что именно. Он никогда не спрашивал.

— Ну, значит, так, — сказал Ждан, откладывая яблоко. — Январь. Пятое или шестое, я так и не вспомнил точно. Мне не спалось, я встал в пять и пошёл смотреть, не порвало ли плёнку на второй теплице, потому что накануне обещали ветер.

— И не порвало.

— И не порвало. Ветра вообще не было. Тихо было, как в комнате. Я такого января до тебя не видел. — Он взял следующее яблоко. — Иду к воротам, а у ворот корзина.

— Обычная корзина.

— Бельевая, Ясь. Пластмассовая, синяя. У меня такая же в сенях стояла. — Он усмехнулся. — Одеяло сверху, под одеялом ты. И спишь.

— И ты испугался.

— Я испугался, — согласился он. — Сначала подумал — подкинули. Ну бывает, думаю, дело житейское, надо в район везти, там разберутся. Взял тебя на руки, а одеяло сползло. — Он посмотрел на её крыло, лежавшее на столе. — Вот тут я испугался по-настоящему.

— И что ты сделал?

— Занёс в дом. Поставил корзину на стол. И два часа сидел напротив. — сказал Ждан. — Я не знал, что с тобой делать. Я не знал, чем тебя кормить. Я не знал, куда таких везут и что с ними там делают, и надо ли вообще, чтобы кто-нибудь знал, что ты у меня есть. Я, Ясь, за эти два часа передумал вообще всё, что человек может передумать.

Ясна знала историю наизусть. Она слушала её лет с шести, раза три в год, и с каждым разом та обрастала подробностями, которых в прошлый раз не было. И всё равно ей казалось что этого мало.

— А потом тётя Галя.

— А потом тётя Галя. Она в семь пришла за молоком, увидела и говорит: «Ждан, я не знаю где ты ее такую странную нашел, но ей есть надо». — Он засмеялся, коротко и в нос. — Она принесла смесь. И бутылку. И она же тебя пеленала, потому что я не понимал, как пеленают, ведь до этого я никогда не держал малышей на руках. А уж таких птенчиков как ты, тем более. А она посмотрела, и сказала: делов-то.

— Она мне первую распашонку сшила.

— Она тебе всё шила, — сказал Ждан. — До четвёртого класса. Потом ты начала спорить про цвет.

Он вытер руки о полотенце и замолчал, разглядывая ведро с битыми яблоками.

— А на третий день, когда ты мне улыбнулась, — сказал он. — Вопрос что с тобой делать закрылся. До третьего дня я думал что не справлюсь один, а после уже нет, я почувствовал что мир окрасился новыми красками, почувствовал что и ты рада мне.

Ясна поводила перьями по краю стола.

— Папа, а ты никого не видел?

— В смысле?

— Ну, кто принёс. — Она старалась, чтобы это прозвучало между делом, как всегда, когда она об этом спрашивала. — Ворота у нас скрипят. Собака была. Кто-то же шёл.

Ждан отвернулся, потупив взгляд на полотенце, которым он вытирал свои сухие руки.

— Никого, — сказал он. — Ворота закрыты, снег нетронутый, а корзина стоит. Я и говорю — чудо.

— Чудес не бывает.

— Ты у меня на кухне сидишь, — улыбнувшись, сказал Ждан. — И говоришь мне, что чудес не бывает.

Ясна засмеялась, и он засмеялся, и на этом разговор закончился, как заканчивался всегда.

Она не заметила, что отец, повесив полотенце, ещё секунды три постоял к ней спиной.

За окном не шевелился ни один лист.

· · ·

Ночью она достала зеркало.

Оно лежало под кроватью в чехле — тяжёлое, в кованой оправе, с кристаллом-каплей, — и Ясна вытащила его перьями, потому что телекинезом такое было не поднять.

Она поставила его к стене и села напротив, как отец в то январское утро сидел напротив корзины.

В стекле была она. Короткая рваная стрижка, перья, воротник футболки, за плечом угол шкафа.

Ясна смотрела на себя долго — она любила смотреть на себя долго, она делала это каждый день с шести лет, и за десять лет успела как следует со своим отражением подружиться, потому что больше в этом стекле смотреть было не на кого триста пятьдесят один день в году.

На двадцать второй минуте отражение поплыло.

Оно не исчезло сразу — оно истончилось, как дыхание на морозе, и сквозь него проступило белое пятно: лёд, ровный, старый, в трещинах, до самого горизонта, и низкое небо без единого облака.

Пустая река.

Ясна сидела, не двигаясь.

— Мам? — сказала она.

Лёд молчал.

Тогда она подняла телефон — одним взглядом, привычно, — навела на стекло и нажала запись пером.

И написала Симе:

— «записывай. 22:41.»

Ответ пришёл через сорок секунд.

— «записала. не убирай зеркало. я приду завтра в семь.»

А потом, отдельным сообщением:

— «ты как?»

Ясна посмотрела на эти два слова. Потом на лёд. Потом опять на два слова.

Она набрала «норм» и стерла.

— «приходи в шесть».

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 2