Глава 2: Дверь открылась

Дверь открылась

183

0

Nот Nya
Поделиться

Ясна и Серафима дружат с детского сада. Всё началось в средней группе, когда мальчишки из интереса и отсутствия границ, между хорошим и плохим, решили узнать, что будет если оторвать у Ясны перья. Ясна пищала от боли бегая от них по всей игровой комнате, а они со смехом бегали за ней наблюдая за реакцией на новое оторванное перо. Сима влезла между ними, наваляла обоим задирам, а потом вместе с ними стояла за это в углу. В благодарность Ясна отдала ей свой яблочный сок, который отец всегда клал в сумку. Так произошло их первое взаимодействие, а дальше судьба просто вела их вместе.

Серафима старалась заслужить внимание своих родителей. Иначе будто и не могло получиться, холодный отец, занятая мать. Все старания Серафимы, все ее умственные и физические способности она старалась проявить наилучшим образом, чтобы получить те самые ценные минуты внимания и любви от мамы и папы. Мама работает фельдшером скорой помощи и большую часть времени она пропадает на работе, что возможно, послужило причиной для ухода отца почти сразу после рождения младшей сестренки Маши. После ухода из семьи отец не пытался наладить контакт и все общение свелось к тому, что он присылал им с Машей электронные открытки с денежным переводом на день рождения. Отсюда ее перфекционизм, отсюда ее ответсвтенность за младшую сестренку. Отсюда страх, что если она не будет идеальной мама уйдет от нее, также как это сделал отец. Каждую ночь Серафима не может уснуть, прислушиваясь к тишине, пока не услышит мамин ключ в замочной скважине.

Дети, отданные в младенчестве, часто описывают ощущение потери, которого не могут объяснить: события они не помнят, а пустое место чувствуют. Это не отменяется хорошей привязанностью — благополучный, любимый ребёнок может в семь лет расплакаться без повода и сам не понять, о чём.

Несмотря на то, что Ясна росла единственным и любимым ребёнком Ждана, она часто размышляла почему настоящие родители оставили ее на чужом пороге, была ли в этом ее вина. Ребёнок почти никогда не считывает отказ как обстоятельства. Он считывает его как приговор себе. Даже когда взрослые объясняют причины, внутри остаётся: значит, от меня можно отказаться. Конечно, она не могла знать ответ и все же винила себя, глядя в то самое зеркало, что появилось вместе с ней в той самой бельевой корзине в самый морозный день января. День за днем она смотрела в него в поисках ответа, в попытках примириться со своими отличными ото всех чертами. Что уж там другие, когда сама Ясна не понимала причину своего появления среди людей и именно это вызывало внутри нее ощущение одиночества.

Их дружба выросла из очень похожего страха — что дорогие люди могут исчезнуть, — поэтому обе, каждая своим способом, много лет доказывают друг другу обратное: я буду рядом. Это необъяснимое чувство связало их обоих, и благодаря ему они порой безмолвно чувствовали переживания друг друга.

Когда Ясна впервые рассказала Симе о том, что иногда вместо своего отражения в зеркале видит женщину, которая по-доброму улыбается и говорит с ней, та не испугалась и не удивилась. Сима предложила найти закономерность ее появления и стало понятно, что женщина общается с Ясной только 14 дней в январе. Все, что было связано с Ясной было странно, а для Симы это всегда будет безумно интересно.

· · ·


Сима постучала в дверь Листьевых, когда ещё не рассвело.

Открыл Ждан — одетый, в сапогах и с чашкой кофе в руке: он вставал затемно и в это время обычно был в саду.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, — сказал он и отступил, пропуская. Потом добавил, не оборачиваясь и глядя куда-то в сторону теплиц: — Она не спала.

— Я знаю, — сказала Сима.

Он ничего на это не ответил и вышел во двор.

· · ·

Ясна сидела на полу своей комнаты, прислонившись спиной к кровати, разглядывая когти на своих ногах.

Сима села рядом, не снимая куртки, порылась в кармане и положила Ясне на колено карамельку в жёлтой обёртке — из тех, что на развес у кассы в Пятёрочке.

— Ты чего?

— Того. Бери.

Ясна повертела её перьями, развернула и сунула в рот.

— Спасибо, — сказала она невнятно — Лимонная.

Они посидели молча. За окном в саду стоял туман, и первый ряд яблонь тонул в нём по развилку.

— Сим, я вчера опять видела реку — Она перекатила карамельку за щёку. — Вечером и ночью. Довольно долго. Дольше всех предыдущих раз.

Сима вытащила телефон, открыла документ и записала, как записывала всё, что Ясна ей рассказывала, с того самого разговора в тринадцать лет, когда странности зеркала превратились в закономерность.

— Хорошо, — сказала она.

— Что хорошего?

— То, что оно зачастило. — Сима дописала строку и подняла голову. — За все года оно ни разу не открывалось никогда, кроме января. Ни единого раза. А теперь четыре за две недели. Это не поломка. Это значит, что скоро откроется что-то новое, и мы наконец узнаем больше, чем знаем.

Зеркало стояло напротив кровати, прислонённое к стене. Она вытащила его ночью и не убрала: который час подряд оно показывало ей её саму, смятое покрывало и угол шкафа за плечом.


· · ·


Карамелька кончилась. Они молчали.

Отражение поплыло — оно истончилось, как дыхание на стекле, которое стирают ладонью. Сначала пропал угол шкафа, а потом две девчонки, сидящие на полу.

Сквозь них проступил лёд. Ровный, в трещинах, до самого горизонта, и над ним низкое небо без единого пятна. Ни берегов, ни деревьев, ни людей.

Ясна не шевелилась — она видела это уже в четвёртый раз и почему то ей казалось, что двигаться нельзя, хотя ей никто этого не говорил.

Сима медленно положила телефон экраном вниз.

— Ясь.

— Ага.

— Я тоже вижу.

— Ага, — сказала Ясна, и голос у неё сел.

Сима записывала чужие слова. Ни разу не усомнившись вслух, ни разу не сказав «может, тебе кажется». Но между «я тебе верю» и «я вижу сама» лежит расстояние, которое Сима только что прошла целиком.

— Холода нет, — сказала она. И звука нет. — Она подалась вперёд, следя, как трещина уходит вбок и теряется.

Сима посмотрела на неё сбоку. Потом снова в стекло.

И сидела неподвижно минуты две, было видно, как она решается.

— Я потрогаю, — сказала она наконец.

— Сим.

— Я аккуратно.

— Сима.

Она вытерла ладонь о джинсы, сказала себе под нос «так, ладно» — и протянула к зеркалу правую руку.

Указательный палец коснулся места, где должно было быть стекло.

И прошел сквозь него.

· · ·

Ни звона, ни ряби, ни сопротивления. Ладонь просто оказалась по ту сторону, и вокруг ничего не произошло.

Сима замерла.

Ясна перевела взгляд с зеркала на Симу и перестала дышать.

Карие глаза загорелись синим, как пламя на газовой конфорке, ровным холодным светом изнутри, от зрачка к краю радужки. Этот свет держался всё то время, что рука была там, и тихо двигался, как двигается огонь.

Сима ничего не замечала. Она смотрела в стекло с сосредоточенным интересом человека, который занят исследованием неизведанного.

— Пусто, — сообщила она шёпотом, который был слышен, наверное, на кухне. — Просто воздух. Очень холодный. Сюда не идёт, а там минус.

— Сима, у тебя глаза горят.

— Что?

Сима вынула руку.

Свет погас сразу, будто щёлкнули выключателем; глаза стали прежними.

— Синим? — переспросила Сима.

Она сказала это не испуганно, а с досадой человека, который пропустил самое интересное. Потёрла глаз костяшкой, поморгала, посмотрела на свою ладонь и пожала плечами.

— Это блик, Ясь. Там за стеклом белое, лампа на твоем столе с голубым ободком, угол падения — вот и отдало. Так бывает.

— Я знаю, как выглядит блик.

— Я запишу, — сказала Сима примирительно и потянулась за телефоном. — Напишу: «наблюдатель сообщает о свечении глаз». Устраивает?

— «Наблюдатель», — повторила Ясна.

— Ну а кто ты.

Сима посмотрела на свою ладонь, зачем-то поднесла руку к лицу.

— Оно открыто. — Сима подняла на неё глаза. — Ясь, это дверь.

· · ·

Ясна подтянула колени и обхватила их крылом.

— Чего ты хочешь? — спросила Сима

— Я хочу понять, что это за место, — сказала Ясна.

— Это где-то есть прямо сейчас. У этой реки есть берег, может по ней кто-то ходит, кроме той женщины. — Она сглотнула. — Я хочу знать, что это за место. И почему оно открывается мне.

— Ладно, — сказала она и открыла телефон. — Тогда работаем. Перечисляю, что можно выяснить, не влезая внутрь. Первое: время. Сравнить, сколько там от нашего часа. Второе: предметы — просунуть что-нибудь ненужное и посмотреть, останется оно там или нет. Третье: звук. Сунуть телефон с диктофоном и послушать, есть ли там хоть что-нибудь.

— А если он там останется?

— Тогда мы будем знать, что вещи оттуда не возвращаются, — сказала Сима. — Это тоже данные.

— Ты страшный человек. — засмеялась Ясна

— Я системный человек.
       

В коридоре скрипнула половица.

· · ·

Дверь открылась.

— Девчонки, — сказал Ждан. — Завтракать.

— Мы не голодные, — ответила Ясна.

— Автобус через полчаса, а завтрак главный прием пищи — сказал Ждан возвращаясь на кухню. — Хлеб порезан.

Они переглянулись.

— Идём, — сказала Сима. — Если не пойдём, он вернётся.


· · ·

Хлеб был порезан толсто, о старательно, как режут мужчины: масло, сверху сыр, четыре куска на тарелке отдельно, на всякий случай. Чайник только вскипел. Ждан налил чай обеим и сел напротив, спиной к окну.

— Ешь, — сказал он Ясне. — Ты бледная.

— Я всегда бледная.

Он кивнул головой и подвинул сахарницу.

Ясна ела быстро и говорила без остановки: про костюмы, про ткань по планы на праздник, про тыквы. Ждан кивал и смотрел в кружку — по утрам он вообще говорил мало.
В прихожей он протянул девочкам зонтик.

— Дождь обещали, — сказал Ждан.

— У нас прогнозы никогда не сбываются.

— Ну, — сказал он. — посмотрим.

Потом они вскочили, сгребли рюкзаки, в коридоре Ясна быстро обняла отца и убежала хлопнув дверью.

Он слышал, как они бегут по дорожке и как Сима на ходу говорит что-то без остановки.

· · ·

Ждан вымыл две кружки. Убрал масло. Смахнул со стола крошки в ладонь.

Вспомнил про дождь и пошёл закрыть форточку в комнате дочери — она всегда оставляла её нараспашку и всегда об этом забывала.

Он закрыл форточку, повернулся, чтобы выйти, взгляд упал на зеркало, стоявшее напротив кровати.

В его отражении не было ни кровати, ни лампы, ни его самого.

В нём был лёд.

Ждан не подошёл. Он остался стоять у окна и очень долго смотрел на зимний свет, посреди тёплого сентябрьского утра.

Он не удивился.

Вышел, притворил дверь и спустился в сад.

· · ·

В саду качало верхушки.

Кроны ходили кругами — мягко, ровно, без всякого ветра, который можно было бы почувствовать снизу.

Ждан поднял голову.

— Ну, — сказал он. — Здравствуй.

Верхушки качались.

— Я тебя шестнадцать лет ни о чем не спрашивал. Ни разу. И не собирался.

Он потер друг об друга руки.

— Но сейчас спрашиваю, — сказал он громко. — Как мне её защитить? Я не могу ее запереть, не могу соврать. Я шестнадцать лет делал, как ты велел. И молчал. Я ни разу тебя не назвал, не говорил о тебе даже когда она спрашивала, глядя в глаза.

Он ждал.

— Ну?

Крона над ним качнулась ещё раз.

И остановилась.

· · ·

Тишина упала сразу и целиком, как падает звук, когда выдёргивают вилку из розетки. Перестали шуметь верхушки. Перестал шуршать сухой куст под яблоней. Стало слышно, как в доме капает из крана, который он забыл довернуть.

Ни одна ветка не двигалась.

Ждан стоял посреди своего сада, задрав голову к неподвижному небу, было по-настоящему тихо.

— Мне тяжело, я беспокоюсь за нее — сказал он.

С верхушки яблони сорвался лист и плавно планируя приземлился под ему под ноги. Ждан опустил голову развернулся и зашел обратно в дом.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

2 из 2