Право на шаг – читать главу 24: Скандал и возващение

Скандал и возващение

154

Nот Nichkaa

Кулон отдавал в руке холодом и тяжестью — будто напоминал: «Ты знаешь, что делаешь, но будь осторожна». И я решила: хватит сидеть и терпеть. Я быстро заперла дверь на висячий замок — пусть думают, что я тихо читаю в своей комнате. Натянула рубашку и брюки — ткань легла на плечи как старое доброе «я», как будто сама кожа наконец-то вздохнула. Закрыла глаза, крепко сжала кулон и прошептала после заклинания:

— Хочу к Гарольду.

И тут же воздух перед глазами дрогнул, будто кто-то провёл ладонью по воде, и я оказалась у него дома. Прямо перед ним — он как раз только пришёл с дежурства, ещё в форменной куртке, с уставшими плечами и взглядом, в котором ещё держался весь этот долгий день.

Он так дёрнулся, будто его током ударило.

— Мирабель?! Это ты? Откуда ты?!

Я только улыбнулась — впервые за эти дни по-настоящему, без усилия, без «надо быть милой». И показала ему кулон.

— Ну, пользуюсь по назначению. Зачем же нам старик эти кулончики дал? Только чтобы сбегать. Вот я и сбежала. Из своей комнаты. Из этой душной темницы.

Гарольд моргнул, потом медленно, будто проверяя, не сон ли это, протянул руку и коснулся края моей рубашки — не платья, не кружева, а обычной ткани.

— Ты… ты в брюках, — сказал он почти шёпотом, будто это было самое важное.

— Да, — выдохнула я. — И знаешь, когда я начала вот эти тайны с тобой разгадывать, мне стало легче. Я смогла снова быть собой. А потом приехала тётушка, и мне опять пришлось стать «Милой». И улыбаться, и кивать, и делать вид, что мне нравятся эти рыцари в хрустальном шаре.

Он не стал смеяться над шаром. Не стал говорить «да ладно, не переживай». Просто подвинул мне табурет, кивнул на стул напротив:

— Садись. Рассказывай. По рассказам служанок, у тебя всё отлично и прекрасно. А по твоему виду — всё ужасно и отвратительно.

И я села. И рассказала — про платья, в которых невозможно дышать, про корсеты, про то, как тётушка хочет забрать меня к себе, чтобы я стала «правильной леди». Про бантики и кружева, от которых хочется сорвать всё с себя и швырнуть в камин.

— Завтра мне опять придётся быть куклой, — сказала я, глядя на свои руки, на пальцы, которые наконец-то не сжимали край пышной юбки, а просто лежали на коленях. — И послезавтра. И, похоже, всю следующую неделю. Потому что тётушке надо, чтобы я была правильной и хорошей.

Гарольд помолчал, потом встал, снял с крючка тёплый шерстяной плед — тот, что вязала ему бабушка, — и накинул мне на плечи. Плед пах домом: дымом, яблоками и чем-то очень спокойным.

— Знаешь, — тихо сказал он, — быть «правильной» — это не значит быть в корсете. Это значит не предать себя. А ты себя не предаёшь. Ты просто ждёшь момента.

Я уткнулась носом в край пледа, вдохнула этот запах и вдруг почувствовала, как из груди выходит весь тот тяжёлый воздух, который я носила с собой последние дни.

— Спасибо, — прошептала я. — Просто за то, что ты не говоришь «всё будет хорошо». А говоришь «я вижу, как тебе тяжело».

Он сел рядом, не слишком близко — чтобы никто не подумал ничего лишнего, если вдруг кто-то заглянет, — но достаточно, чтобы я чувствовала его плечо рядом.

— А теперь, — сказал он с хитрой полуулыбкой, — давай сделаем так, чтобы эта «правильная леди» сама себя разоблачила. У меня тут есть идея. Не побег, не магия, а кое-что поумнее. Пусть тётушка учит тебя быть леди… а мы используем эти уроки, чтобы узнать то, что нам нужно. Леди ведь должна знать этикет, родословные, старые правила. А значит, она должна знать, кто с кем враждовал сто лет назад. А это как раз то, что поможет нам разобраться с тайной прадеда.

Я подняла на него глаза.

— То есть… ты предлагаешь мне использовать её уроки как… как часть нашего расследования?

Он кивнул.

— Именно. Пусть она думает, что делает из тебя леди. А мы сделаем из тебя разведчицу.

И впервые за эти дни я рассмеялась — не тем натянутым смехом для гостей, а своим, настоящим.

Ещё целых три дня я просидела на лекциях тётушки об этикете, о правильности поведения и прочем «бла-бла-бла». Я сидела, кивала, держала спину прямо, улыбалась в нужных местах — словом, была образцовой «Милой». А сама тем временем цеплялась за каждое слово, которое хоть как-то касалось нашей семьи.

— …И, разумеется, родословная обязывает, — вещала тётушка, расхаживая по гостиной, будто по сцене. — Ты должна знать, кто с кем враждовал сто лет назад, кто кому должен, кто кого предал. Это основа хорошего тона — понимать, с кем ты можешь говорить, а с кем лучше не связываться.

«Ага, — думала я, — а ещё это основа хорошего расследования».

И когда она вскользь упомянула про семейное предприятие — про то, как век назад наш прадед открыл производство кольчуг, мечей и всего, что нужно для войны, — я чуть не подавилась собственным вздохом.

— Этим особенно увлекался твой прадедушка, — продолжала тётушка, будто читала скучный учебник. — А потом твой дедушка всё закрыл. И вскоре после этого… исчез. Одни говорили, что он умер, другие — что сбежал. Но, конечно, в приличном обществе об этом не говорят.

Я сидела, не шевелясь, чтобы не спугнуть эту крошечную правду. «Исчез… после закрытия предприятия…» — эти слова звенели у меня в голове.

Как только мне удалось улизнуть, я побежала к Гарольду.

— Ты слышишь? — шептала я, едва сдерживая дрожь. — Предприятие по производству оружия. Закрытие. Исчезновение. Это же не просто совпадение! Это часть той тайны, о которой писал прадед!

Гарольд нахмурился, будто складывал кусочки пазла.

— Почти раскрыто, — тихо сказал он. — Осталось понять, что именно он пытался остановить. И почему это стоило ему всего.

Так прошли эти три дня. Три дня, когда я старательно изображала правильную девочку, а на самом деле собирала улики. Три дня двойной жизни.

А примерно через неделю после приезда тётушки разразился скандал.

Всё началось с того, что тётушка, выпрямившись, словно проглотила железный прут, заявила за обедом:

— Всё, Мила. Больше она не может оставаться здесь. Я научила её всему, что она должна знать. Она уже и держится красиво, и говорит правильно. Дальше я могу научить её только у себя. Так что отправляйте её ко мне.

В столовой повисла тишина. Даже ложки перестали звякать.

Родители переглянулись. Отец кашлянул, будто пытался прочистить не горло, а саму неловкость момента.

— Ну, так-то… можно спросить у неё самой, — наконец произнёс он, и в его голосе слышалась усталость, но и что-то ещё — будто он сам хотел услышать мой голос.

Тётушка фыркнула, будто это была нелепая идея.

— Что спрашивать? Девочка должна слушаться старших.

Но я уже встала. Стул чуть скрипнул, но этот звук прозвучал как гром.

— Я не хочу никуда уезжать, — сказала я. Голос дрожал, но не от страха, а от того, сколько в нём было правды. — Я хочу остаться здесь. В своём доме. В своей комнате. С… своими друзьями.

Тётушка прищурилась, будто пыталась разглядеть ту самую «Милу», которую она так старательно лепила, и не находила её.

— Как ты смеешь так говорить?! — голос тётушки взлетел, ударился о высокий потолок и рассыпался эхом по всей крепости, будто сама каменная кладка вздрогнула от этой ярости. — Ты неблагодарная! Я столько времени на тебя потратила! Столько сил, столько знаний, столько терпения — и ради чего? Чтобы ты стояла тут, кривила губы и заявляла, что не хочешь ехать?

Она шагнула вперёд, веер в её руке дрожал, словно она вот-вот швырнёт его на пол.

— Да ты понятия не имеешь, что значит быть леди! Ты думаешь, это про бантики и платья? Это про честь семьи! Про достоинство! Про то, чтобы не позорить своих предков!

Я попятилась, но тут же остановилась — нельзя показывать, что ей страшно, нельзя дать себе отступить ещё хоть на шаг.

— Я не хочу позорить семью, — тихо, но твёрдо сказала я. — Я просто хочу остаться здесь. В своём доме.

— В своём доме?! — тётушка почти рассмеялась, но в этом смехе не было веселья, только колючая горечь. — Да что ты знаешь о доме? Дом — это не стены, девочка! Дом — это правила, это традиции, это то, как ты держишься, когда на тебя смотрят сотни глаз! А ты… ты только и умеешь, что прятаться по углам и шептаться с мальчишками!

Отец неловко кашлянул, глядя куда-то в сторону, туда, где тень от люстры ложилась на паркет.

— Ну, тётушка, правда… — начал он, и голос его прозвучал неожиданно мягко, будто он сам не верил в то, что говорит. — Она и правда стала держаться куда лучше. И манеры… ну, ты же сама учила.

Тётушка резко повернулась к нему, будто только сейчас заметила, что он вообще здесь.

— Лучше? — переспросила она, и в этом слове звенела обида. — Лучше — это когда она понимает, что от неё зависит репутация рода. А она этого не понимает! Она думает только о себе!

Мама опустила глаза на свои сложенные руки, будто пыталась найти там правильные слова, но не находила.

— Может, ей просто нужно немного времени… — тихо произнесла она, почти шёпотом, будто боялась, что эти слова унесут её в сторону от главного течения спора.

— Времени? — Тётушка снова повысила голос, и на этот раз даже хрустальная люстра чуть звякнула, отзываясь на эту волну гнева. — У неё было время! У неё была неделя! Я в её возрасте уже знала родословные трёх династий и могла вести беседу с послом! А она… она только и делает, что смотрит на меня этими своими упрямыми глазами и думает, что может всё решать сама!

— Но ведь она и правда старается, — снова подал голос отец, уже чуть увереннее, будто сам удивлялся тому, что решается возражать. — И… и она имеет право сказать, чего хочет.

— Право? — Тётушка покачала головой, будто услышала что-то нелепое. — Право — это когда ты заслужила его годами труда, годами послушания, годами того, чтобы ставить семью выше своих капризов! А у неё ещё нет этого права!

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Ей хотелось закричать: «Я не капризная! Я просто не хочу быть чужой!» — но она молчала. Потому что если она закричит, это будет уже не спор, а буря, и в этой буре её голос всё равно никто не услышит.

А тётушка всё говорила, слова летели, как осколки стекла, острые и блестящие, и каждый из них царапал что-то внутри.

— Ты даже не представляешь, сколько дверей я открывала для тебя! Сколько людей я просила обратить на тебя внимание! А ты стоишь тут и говоришь: «Я не хочу». Да как ты можешь так просто отмахнуться от всего, что я для тебя сделала?!

И тут, посреди этого грандиозного скандала, я услышала шум сапог по лестнице — тяжёлый, размеренный, будто каждый шаг отдавался в полу. Я эти сапоги никогда не слышала раньше. Не сапоги Гарольда — у него подошва мягкая, он почти не стучит. Не сапоги отца — тот ходит тяжело, но привычно, как будто дом сам подстраивается под его шаг. И уж точно не сапоги кого-либо из наших солдат — те цокают подковками, да и шагают всегда в ногу, а тут был один человек, и шаг у него был… свой. Странный, чужой.

И никто, кроме меня, его не слышал. Будто этот звук шёл не из коридора, а прямо ко мне — как зов, как предупреждение.

В столовую вошёл Кайден.

Он почти не изменился за эти два года — всё тот же упрямый вихор на макушке, тот же чуть насмешливый прищур. Только стал грязнее: на рукаве — засохшая глина, на щеке — тонкая царапина, будто ветка хлестнула, да так и не зажила. От него пахло дождём, пылью и чем-то далёким — будто он шёл много дней и только сейчас наконец-то добрался.

Я стояла в ступоре. Тётушка тоже — её веер замер в воздухе, будто она забыла, что вообще его держит.

А потом всё рухнуло.

— Кайден! — закричала я и бросилась к нему, не думая ни о манерах, ни о том, как это выглядит, ни о тётушкином возмущённом вдохе. — Где ты был всё это время?! Мне сказали, что ты мёртв! Сказали, что я никогда тебя не увижу! Я… я чуть с ума не сошла!

Слёзы хлынули сами собой — горячие, злые, счастливые. Я вцепилась в его плащ, прижалась к нему так крепко, будто боялась, что он снова исчезнет, растворится, как сон поутру.

Он обнял меня — крепко, по-братски, так, что на секунду стало нечем дышать, но это был самый нужный воздух на свете.

— Ну, я не заметил, что был мёртвым, — тихо, с привычной своей усмешкой сказал он, уткнувшись мне в макушку. — Я был занят. Друзьям помогал. Разные дела, знаешь ли.

Потом он чуть отстранился, глянул на тётю Элеонору — и в этом взгляде не было ни подобострастия, ни страха, только спокойная твёрдость.

— Мирабель уже взрослая, — сказал он просто, но так, что все в комнате невольно выпрямились, будто услышали приказ командира. — Пусть она решает, где будет оставаться. Вы и про меня говорили, что я умер. И оказались не правы. Может, и здесь ваша точка зрения… тоже не верна.

Он похлопал меня по спине — легко, ободряюще, как делал всегда, когда мне было страшно.

— Пойдём, — шепнул он. — Ты мне всё расскажешь. Прямо сейчас.

Мы спустились в его комнату — она была рядом с моей, и я так давно туда не заходила, что даже запах казался чужим: старым деревом, чернилами и чем-то ещё, чем пахнет дом, когда в нём долго никого не было. Он быстро переоделся, умылся — вода в тазу потемнела от дорожной грязи, — а потом сел на край кровати и кивнул мне:

— Рассказывай. Всё с самого начала. Про тётушку, про эти платья, про то, как тебе приходилось быть «Милой». И про то, что я ещё не знаю.

И я начала говорить. Сначала сбивчиво, глотая слова, потом — ровнее, будто сама история расправляла крылья, пока я её рассказывала. Я говорила про тайны, про сундук, про кулон, про то, как тяжело было улыбаться, когда внутри всё кричало. А он слушал — не перебивал, не смеялся, только иногда кивал, будто складывал мои слова в какую-то свою, братскую карту правды.

Когда мы закончили, он встал, подошёл к окну, отодвинул занавеску — и на секунду мне показалось, что в его плечах снова появилась та самая тяжесть, которую он носил, когда уходил. Но голос его остался спокойным:

— Значит, так, — сказал он. — Теперь я здесь. И пока я здесь, никто не заставит тебя уехать против воли. Даже если придётся спорить со всей крепостью сразу.

Мы спустились в гостиную — туда, где пахло старым деревом и горячим чаем, где свет от лампы ложился на пол уютными кругами, будто сам дом хотел нас обнять. И там стоял Гарольд.

Он впервые увидел Кайдена за эти два года. Они не бросились друг к другу, не хлопали по плечам — между ними была эта мужская сдержанность, будто оба боялись, что если слишком сильно толкнутся, то всё волшебство встречи рассыплется. Но потом Кайден шагнул вперёд, и Гарольд шагнул навстречу, и они крепко пожали друг другу руки — так, что даже косточки хрустнули, а лица расплылись в одинаковых полуулыбках.

Я смотрела на них и улыбалась — до слёз, до щекотки в горле. Оба высокие, плечи широкие, я им до плеча или даже до подбородка. Но всё равно они оставались для меня самыми дорогими. И я хотела быть с ними подольше — хоть час, хоть день, хоть целую вечность. Даже с Гарольдом, с которым наша дружба сложилась всего несколько недель назад, но уже стала такой родной, будто мы знали друг друга всю жизнь.

— Ну, — сказал Кайден, чуть встряхнув руку после рукопожатия и глядя на Гарольда с этой своей хитринкой, — значит, это ты тот самый парень, из-за которого моя сестра теперь знает, где в крепости все потайные ходы?

Гарольд фыркнул, но в глазах у него плясали искорки.

— Скорее тот, из-за кого она их нашла. Я просто шёл рядом.

И мы начали рассказывать. Сначала сбивчиво, перебивая друг друга, потом ровнее — про сундук, про кулон, про записки прадеда, про предприятие, которое закрыли, и про дедушку, который исчез. Кайден слушал, не перебивая, только иногда кивал, будто складывал нашу историю в какую-то свою, военную карту.

А потом он выдохнул, откинулся на спинку кресла и сказал:

— А я-то думал, что только на войне бывает так, что одно неверное решение ломает сотни жизней. А тут… тут всё началось с завода. С железа и стали.

Мы с Гарольдом переглянулись.

— Ты знаешь что-то? — спросила я, подавшись вперёд. — Скажи, пожалуйста.

Кайден помолчал, будто взвешивал слова, чтобы не уронить их слишком громко.

— Я не умер, — наконец произнёс он, и в этом «не умер» было столько смысла, сколько не бывает в обычных словах. — Просто… я был там, где нельзя было написать письмо. Я служил под началом одного командира, у каждого из нас за спиной было по двадцать пять душ — двадцать пять солдат, готовых идти в огонь и воду. И вот перед одним сражением я пытался сказать начальству, что всё идёт не так. Что еды на фронт доставляют вдвое меньше, чем нужно. Что силы явно не равны, и если мы пойдём в лобовую, то просто положим всех своих.

Он сжал кулаки, будто снова чувствовал ту беспомощность, когда слова не доходят.

— Но меня не слушали. Считали, что молодой, горячий, не понимает стратегии. А я понимал только одно: если мы пойдём туда, эти двадцать пять парней не вернутся.

Гарольд тихо присвистнул.

— И что ты сделал?

— То, что должен был. Я пошёл к командиру соседнего легиона — к единственному, кто когда-то слушал меня. И сказал: «Если ты мне не веришь, просто спрячь своих людей. Пусть они будут живы, даже если меня потом разжалуют». Он поверил. Взял свой легион — пятьдесят человек — и мы начали действовать. Это была не битва, а спасение. Мы добирались до деревень, оставляли солдат по домам, прятали их, как могли, чтобы никто не сбежал, но и чтобы их не нашли. Разводили по семьям, договаривались с деревенскими старостами. Это было тяжело, грязно, страшно — но мы спасали жизни.

Кайден посмотрел на нас — прямо, без прикрас.

— Когда все были в безопасности, я вернулся домой. Не потому что струсил, а потому что знал: если я останусь там, меня схватят и накажут, и тогда я уже никому не помогу. А здесь… здесь я мог быть нужен.

В комнате повисла тишина. Не неловкая, а такая, когда слова уже сказаны, и теперь нужно просто дать им осесть.

Я встала, подошла к брату и снова обняла его — не крепко, как в столовой, а просто прижалась щекой к его плечу.

— Прости, что тебе пришлось всё это делать одному, — прошептала я.

Он положил ладонь мне на макушку, как делал, когда я была маленькой.

— Я был не один, — тихо сказал он. — У меня были эти двадцать пять. И теперь у меня есть вы.

Гарольд прокашлялся, будто хотел прогнать из горла комок, и вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, которая всегда означала, что он уже придумал какой-то план.

— Знаешь, — сказал он, глядя на Кайдена, — твоя история про спасение людей… она звучит очень похоже на то, что пытался сделать твой дед. Может, он тоже пытался кого-то спасти? Может, закрытие завода было не про деньги, а про то, чтобы не дать оружию попасть не в те руки?

Кайден медленно кивнул.

— Да, — произнёс он. — И если это так… значит, мы ищем не просто тайну. Мы ищем способ закончить то, что он начал.

Глава 24: Скандал и возващение

КОММЕНТАРИИ