Глава 6: Глава 6. В которой всё расцветает

Северное сияние колыхалось над фьордом, словно занавес, опускающийся после долгого спектакля. Зелёные и фиолетовые полосы текли по небу медленно, величественно — так течёт только время, когда ему больше некуда спешить. Вода отражала небесный танец, и казалось, что весь Лиллебюгд плывёт сквозь космос: маленький деревянный кораблик с разноцветными домиками, пришвартованный к подножию гор.

Прошло три дня с тех пор, как полиция увела Бьёрна Риса. Три дня — достаточный срок, чтобы деревня переварила новость, обсудила её на всех кухнях, у всех прилавков и на всех скамейках, и начала возвращаться к жизни. Пекарня «Сладкий фьорд» всё ещё стояла опечатанной, но фру Свенсон уже пустила слух, что сын фру Линн — тот самый мрачный Ларс — подумывает продать её. Покупатель, по слухам, приезжий из Бергена, обещает сохранить рецепты. Кроме имбирного печенья. Имбирное печенье решено исключить из меню навсегда.

Ларса отпустили в тот же день, когда арестовали Бьёрна. Он вышел из участка — худой, бледный, в футболке с надписью «Мрак фьордов» — и первым делом направился не домой, а к Бергенам. Постоял у калитки, не решаясь войти. Грета заметила его из окна и вышла на крыльцо с неизменным мундштуком.

— Проходите, Ларс. Чай уже заварен.

— Я не пью чай, — буркнул он. — Я пью только кофе. Чёрный. Как моя душа.

— У меня есть чёрный кофе. И печенье.

Ларс помялся на пороге, потом всё-таки вошёл. Съел три печенья (тех самых, от Бьёрна, неотравленных), выпил две чашки кофе и впервые за долгое время улыбнулся. Улыбка у него оказалась добрая, совсем мальчишеская — совершенно не вязавшаяся с блэк-металом и черепами.

— Спасибо, — сказал он, уже стоя в дверях. — За то, что нашли настоящего. За то, что верили, что это не я.

— Мы не верили, — поправила Грета. — Мы проверяли. Это другое.

Когда Ларс ушёл, Улаф долго стоял у окна, поглаживая бороду.

— Хороший парень, — сказал он наконец. — Просто молодой. Просто непонятый. Просто громкий.

— Как твой телефон, — заметила Грета.

— Мой телефон не громкий. Мой телефон — загадка цивилизации.

Вечерами они сидели на веранде. Улаф перебирал свои карточки — старую библиотечную привычку, которая теперь обрела новый смысл. На карточке «Бьёрн Рис» теперь было дописано:

Мотив: украденный рецепт. Украденная мечта. Десять лет ожидания.

Итог: признание записано (аудио). Дело закрыто. Справедливость восторжествовала.

— Я всё-таки сфотографировал его признание, — гордо заявил Улаф, показывая Грете экран телефона. — Вот. Смотри.

Грета взяла телефон. На фотографии был запечатлён крупным планом фрагмент мочки уха Бьёрна, кусок плеча и великолепная панорама кухонного потолка. В углу снимка угадывалась седая борода самого фотографа — видимо, Улаф снова забыл, где у телефона фронтальная камера.

— Мочка уха, — констатировала Грета. — В хорошем разрешении.

— Зато аудиозапись идеальная! — возмутился Улаф. — Ни одного щелчка! Ни одного кита!

— Аудиозапись идеальная, — согласилась Грета, возвращая телефон. — Ты молодец.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб, оставив алый след брусничной помады. Отпечаток лёг ровно посередине, как печать.

— В следующий раз, — сказала она, поправляя пучок, — просто давай телефон мне. Или купи фотоаппарат. Знаешь, такой, с кнопками. Как в твоей молодости.

— Фотоаппарат с кнопками? — Улаф оживился. — Это мысль. Это хорошая мысль. У меня был такой в восемьдесят третьем. Он отлично работал.

— Вот и купи.

— А где их продают?

— В интернете.

Улаф помрачнел.

— Значит, без смартфона не обойтись.

— Значит, не обойтись.

Он вздохнул, отхлебнул чаю и машинально макнул в него печенье. То самое, из белой коробочки, перевязанной алой лентой. Печенье таяло во рту, оставляя послевкусие имбиря, мёда и кардамона — никакой горечи, только сладость и тепло. Улаф зажмурился от удовольствия.

— Вкусно, — признал он. — Очень вкусно. Даже не верится, что это испёк убийца.

— Это испёк кондитер, — поправила Грета. — Убийцей он был всего один день. Кондитером — всю жизнь. Жаль, что такой талант — и за решётку.

— Будет печь тюремной столовой, — философски заметил Улаф и погладил бороду, к которой немедленно прилипли крошки. — Представляешь, какая там теперь будет выпечка? Заключённые станут самыми счастливыми в Норвегии.

Грета усмехнулась. Потом взгляд её упал на собственное отражение в тёмном стекле веранды. Седые волосы растрепались, помада чуть смазалась (впервые за всё расследование!), но глаза горели — живые, молодые, довольные.

— Улаф, — сказала она вдруг, — а ведь мы раскрыли убийство.

— Раскрыли, — он кивнул, дожёвывая печенье. — Ты, я, мой телефон и твоя герань.

— И мундштук, — добавила Грета. — Не забывай про мундштук. И про помаду.

— Как я могу забыть про помаду, если она у меня на лбу? — Улаф потрогал лоб. — Кстати, сотри. Я выгляжу как почтовый штемпель.

— Нет, — Грета покачала головой и закурила новую сигарету. — Это чтобы все знали: мой библиотекарь раскрыл убийство. С небольшой помощью моего сада, моего мундштука и моей интуиции. Пусть смотрят и завидуют.

Улаф хмыкнул, но спорить не стал. В конце концов, он действительно раскрыл убийство. Ну, почти раскрыл. Ну, помог раскрыть. Главное — он записал признание. С третьей попытки. И без китов.

— Знаешь, о чём я думаю? — произнёс он, глядя на северное сияние. — О том, что Бьёрн мог бы быть великим. Если бы не та заметка в газете. Если бы не украденный рецепт. Если бы не десять лет обид.

— Если бы, — Грета выпустила колечко дыма. — Самое страшное слово. Из него ничего нельзя испечь.

— Можно, — не согласился Улаф. — Можно испечь урок.

Грета посмотрела на него долгим взглядом. Потом улыбнулась — тепло, нежно, без иронии.

— Иногда ты говоришь очень мудрые вещи, библиотекарь.

— Иногда, — скромно согласился Улаф. — Обычно когда телефон разряжен.

Ночь опустилась на Лиллебюгд окончательно. Северное сияние поблёкло, уступив место звёздам — ярким, холодным, равнодушным. В домах одно за другим гасли окна. Фьорд стал чёрным зеркалом, в котором отражалась вечность.

На веранде горела керосиновая лампа. Пахло мятой (Грета заварила свежий чай), кофе (Улаф всё-таки уговорил её на вторую чашку) и немного — табаком из мундштука. И ещё чем-то неуловимым. Тем, что Грета про себя называла «сладкой скандинавской справедливостью». У неё был вкус имбирного печенья и аромат пепла, который становится удобрением для новых цветов.

— Знаешь, что я сделаю завтра? — спросила Грета, поправляя длинные седые пряди.

— Что?

— Пересажу герань. В новый горшок. Со свежей землёй. И пепел добавлю. Тот самый, с веранды.

— Удобрение с места признания, — усмехнулся Улаф. — Это будет самая драматичная герань в Норвегии.

— Это будет просто герань, — возразила Грета. — Но она расцветёт лучше прежнего. Вот увидишь.

Улаф ничего не ответил. Он смотрел на жену, на её серебряные волосы, на алый след помады на собственном пальце, которым он потёр лоб, на тлеющий огонёк её сигареты — и думал о том, что жизнь, несмотря ни на что, удивительно хороша. Даже когда в ней случаются убийства. Даже когда смартфон живёт своей жизнью. Даже когда борода в тонере.

— Грета, — сказал он.

— М-м?

— А давай заведём кота.

Грета поперхнулась дымом.

— Что?

— Кота. Чтобы ловил белок. Чтобы не пришлось их фотографировать. И вообще... для уюта.

Грета откашлялась, затушила сигарету и посмотрела на мужа с прищуром.

— Ты хочешь кота, потому что он не требует пароля?

— В том числе, — честно признался Улаф.

— Хорошо, — сказала Грета после паузы. — Завтра съездим в приют. Но кормить его будешь ты. И убирать за ним — тоже ты.

— Договорились, — Улаф просиял и снова погладил бороду, к которой теперь прилипли крошки от печенья, помада Греты и, кажется, немного пепла.

Ночь укутала Лиллебюгд тишиной. Где-то далеко, в тюрьме округа Согн-ог-Фьюране, Бьёрн Рис сидел на койке и смотрел в потолок. Он думал о муке, о миндале, о десяти годах, которые потерял. И ещё он думал о том, что впервые за долгое время ему не нужно улыбаться. Это было странное, непривычное, почти пугающее чувство. Но в нём была свобода.

А в «Сладком фьорде», всё ещё опечатанном полицейской лентой, на пыльном прилавке лежало одно-единственное печенье. Последний лось. Тот самый, с секретом. Секрет был прост: внутри печенья, запечённая в тесто, лежала крошечная записка. «Простите», — было написано на ней мелким, каллиграфическим почерком. Записку никто не нашёл. Печенье зачерствело и рассыпалось в пыль, когда через месяц пекарню открыли новые владельцы. И только фру Свенсон, убиравшая витрину, заметила клочок бумаги, но не придала значения. Она вообще редко придавала значение тому, что не укладывалось в её картину мира.

Но это уже совсем другая история.

А история убийства с печеньками закончилась. И закончилась она хорошо — насколько вообще может хорошо закончиться история об убийстве. Потому что справедливость восторжествовала. Потому что невиновный вышел на свободу. Потому что виновный признался и понёс наказание. И потому что на веранде маленького домика у фьорда два пожилых человека сидели, взявшись за руки, и смотрели на звёзды. У одного на лбу алел след брусничной помады. У другой в пальцах дымился мундштук. И оба они были счастливы.

— Знаешь, — сказала Грета, нарушая тишину, — а ведь мы хорошая команда.

— Лучшая, — согласился Улаф. — Даже с учётом моего телефона.

— Особенно с учётом твоего телефона, — она улыбнулась. — Он добавляет элемент неожиданности.

— Он добавляет элемент бешенства.

— Это одно и то же.

Они рассмеялись. Смех разнёсся над фьордом, вспугнул чайку, дремавшую на пирсе, и растворился в ночи. Северное сияние вспыхнуло в последний раз — и погасло. Спектакль окончился. Занавес опустился.

В Лиллебюгде наступила тишина. Уютная, тёплая, пахнущая имбирём, мятой и чуть-чуть — пеплом, из которого завтра вырастут новые цветы.