Глава 9: Глава 9. Лаборатория под луной

Винтовая лестница всё не кончалась. Ступеньки уходили вниз, закручиваясь спиралью, и с каждым витком воздух становился теплее и суше. Запах серы усилился. К нему примешались ноты сушёных трав, спирта, старого металла и ещё чего-то — сладковатого, как карамель, но с химическим оттенком.

— Если эта лестница не кончится через десять ступенек, — заявил Никт, планируя над головой Агаты, — я официально заявлю, что Морвенна была садисткой. Архитектурной садисткой. Это отдельный вид, между прочим.

— Ты можешь лететь впереди и проверять, — предложила Агата.

— Я? Впереди? В темноту? Где, возможно, притаились неизвестные магические аномалии, остаточные заклинания и недружелюбные тени? Нет уж, спасибо. Я ценный. Ты сама это сказала.

— Я соврала.

— Ты это уже говорила. Дважды. Это не становится убедительнее от повторения. — Никт перекувыркнулся в воздухе и приземлился на плечо Уильяма. — Маллоуз, скажи ей, что я ценный.

— Ты ценный, — послушно сказал Уильям.

— Слышала? Маллоуз подтвердил. А Маллоуз — человек честный. В отличие от некоторых ведьм, которые бросаются словами, а потом забирают их обратно.

— Я тебя сейчас с лестницы скину.

— Не скинешь. Я слишком обаятельный. И у меня есть крылья.

— У тебя перепончатые отростки, — прошелестела изгородь, чьи корни продолжали пробираться сквозь щели в каменной кладке, сопровождая отряд даже здесь, глубоко под землёй. — Это не крылья. Это кожные складки.

— Кожные складки?! — Никт взвился в воздух. — Это аэродинамические мембраны! Созданные магией! Веками эволюции! Или, точнее, одним неудачным экспериментом твоей прапрабабки, но сути это не меняет!

— Тихо, — сказала Агата, останавливаясь. — Мы пришли.

Лестница закончилась у массивной дубовой двери с очередным знаком луны. На этот раз луна была не выжжена, а вырезана — тонко, искусно, с вплетёнными в узор рунами. Агата провела ладонью по дереву, и дверь отворилась сама — легко, без скрипа, словно ждала этого прикосновения.

Они вошли в лабораторию.

Это был огромный куполообразный зал, освещённый десятками светящихся сфер, парящих под потолком. Сферы горели ровным, зеленоватым светом — ни свечи, ни магический огонь, а что-то среднее. В их свете помещение казалось подводным гротом.

Вдоль стен тянулись стеллажи, уставленные банками, склянками, колбами и ретортами. В одних банках что-то светилось. В других — шевелилось. В третьих — медленно, как во сне, плавали крошечные полупрозрачные существа, похожие на медуз. В центре зала возвышался гигантский перегонный куб — стеклянный, многокамерный, с трубками, расходящимися в разные стороны, как корни дерева. Рядом с кубом стоял длинный дубовый стол, заваленный свитками, тетрадями и алхимической утварью. Над столом, на специальной подставке, лежала раскрытая тетрадь.

— Ну, — сказал Никт, принюхиваясь, — пахнет ртутью, серой и разочарованием. Морвенна явно что-то здесь варила. И, судя по запаху, это «что-то» пошло не по плану.

Агата подошла к столу. Тетрадь была исписана узнаваемым почерком — мелким, с наклоном влево, тёмно-зелёными чернилами. Запах мяты почти выветрился, но всё ещё угадывался. Она склонилась над страницей.

«Рецепт зелья Забвения Тумана. Для запечатывания Жнеца и ему подобных сущностей».

— Это оно, — выдохнула Агата. — То самое. Зелье, которым она запечатала его в прошлый раз.

— Читай дальше, — сказала Сибил, подходя ближе. — Там список ингредиентов?

— Да. — Агата пробежала глазами по строчкам. — «Лунный папоротник — три листа. Слеза банши — пять капель. Корень мандрагоры, собранный в полнолуние — один. Тень от крыла летучей мыши, пойманная в зеркало — щепоть. И...» — она запнулась.

— И? — переспросил Уильям.

— «...и добавить сущность, которая не принадлежит ни миру живых, ни миру мёртвых, а именно...» — дальше клякса. Огромная, размазанная, как будто Морвенна в спешке опрокинула чернильницу.

Агата подняла глаза от тетради и посмотрела на Никта.

Никт посмотрел на Агату.

— Нет, — сказал он.

— Я ничего не говорила.

— Ты посмотрела. Этого достаточно. Я знаю этот взгляд. Твоя прабабка так же на меня смотрела, когда случайно превратила мой хвост в штопор. А твоя бабка — когда решала, не использовать ли мою тень для подкормки терновника.

— Вообще-то, — прошелестела изгородь, — это была бы отличная подкормка. Тени богаты азотом.

— Тени не богаты азотом! Тени вообще не богаты! Они — тени! Это абстрактное понятие!

— Абстрактное понятие с амулетом на шее, — заметила Сибил.

Никт схватился за амулет обеими лапками, словно боялся, что его сейчас отнимут.

— Я не ингредиент. — Он облетел стол и уселся на самую высокую полку, подальше от всех. — Даже не думайте. Я — фамильяр. Бессмертный фамильяр. Триста лет служения этому безумному роду. Я видел, как Корнуоллы рождаются, женятся, сходят с ума и умирают. Я пережил три войны, два пожара и одно особенно неприятное чаепитие с Ковеном. Я не для того прошёл через всё это, чтобы меня добавили в суп!

— Это зелье, не суп, — поправила Агата.

— Какая разница! Меня не будут варить! Я не креветка!

— Никто не говорит, что тебя будут варить. Тут написано «сущность, не принадлежащая ни миру живых, ни миру мёртвых». Это может быть...

— Может быть кто?! — Никт взмахнул крыльями и перелетел на другой стеллаж. — Кто ещё здесь не принадлежит ни миру живых, ни миру мёртвых? Эта колючая изгородь? Она — растение. Вполне себе живое. Слишком живое, если хотите знать моё мнение. Маллоуз? Он человек. Сибил? Она... — он запнулся и посмотрел на Сибил. — Она, конечно, странная, но всё-таки из плоти и крови. А ты — ты ведьма. Пусть и без магии. Остаюсь только я. И я отказываюсь.

— Никт...

— Нет. Нет, нет и нет. Я бессмертен, и это моё проклятие, но я не собираюсь умирать ради... ради...

— Ради спасения деревни?

— А что мне деревня?! — он почти кричал. — Что мне все эти люди? Я триста лет сидел на флюгере и смотрел, как они копошатся внизу. Они рождались, ели, ссорились и умирали. Новые поколения приходили, и всё повторялось. Они даже не знали моего имени! Никто не знал! Кроме Корнуоллов. И то — некоторые забывали. Твоя мать, между прочим, однажды назвала меня «летучей мышкой». Летучей! Мышкой! Я триста лет не мог это пережить!

— Моя мать тебя знала? — Агата замерла.

Никт осёкся. Понял, что сболтнул лишнего.

— Я... возможно. Это было до того, как... ну, ты поняла. Она была добра ко мне. Иногда оставляла крошки на подоконнике. Я не ем крошки, но сам жест... — он замолчал. Потом тихо добавил: — Если твоя мать пошла на смерть ради тебя, это не значит, что я должен идти на смерть ради зелья. У нас разные... обстоятельства.

Повисла тишина. Даже изгородь не шелестела.

— Никт, — сказала Агата мягче, — я не собираюсь тебя варить. Я не знаю, что имела в виду бабушка под этой кляксой. Может быть, это вообще метафора. Может быть, нужна не ты сам, а что-то от тебя. Тень. Крыло. Амулет.

— Амулет?! — он снова схватился за медный кружок на шее. — Мой амулет?! Это моя единственная ценная вещь! Его сделала твоя прапрабабка! Собственноручно! Из меди и слёз!

— Из чего?

— Неважно! Это фамильная реликвия! Я не отдам её в зелье!

— А если это единственный способ запечатать Жнеца?

— Тогда пусть Жнец запечатывает себя сам! Может, у него есть свои ингредиенты!

— Ты несносен.

— Я ценный! Ты сама... — он осёкся. — Нет, ты уже брала свои слова обратно. Теперь я не верю. Я не ценный. Я — обуза. Все так говорят.

— Никт.

— Что?!

— Ты — не обуза. Ты — часть семьи. — Агата сделала шаг к стеллажу, на котором он сидел. — Ты был здесь дольше, чем я. Дольше, чем моя мать. Ты знаешь секреты этого дома, которых не знает никто. Ты проник в мой разум и спас меня от ловушек. Ты, может, и язвительный, и храпишь...

— Я не храплю!

— ...и споришь с кустом, но ты — наш. И я не дам тебя в обиду. Никакого зелья из тебя не будет. Мы найдём другой способ.

Никт долго смотрел на неё. Зелёные глаза-бусины мерцали в полумраке.

— Правда? — спросил он наконец.

— Правда.

— Даже если другого способа нет?

— Другой способ есть всегда. Моя бабушка не стала бы ставить меня перед выбором между твоей жизнью и победой над Жнецом. Она знала что-то ещё. Нужно только найти.

Никт помолчал. Потом, не говоря ни слова, перелетел обратно на её плечо. Прижался холодным носом к её уху — жест, который мог бы показаться нежным, если бы он тут же не добавил:

— Ладно. Но если ты всё-таки решишь, что я нужен для зелья, знай: я буду очень громко возмущаться. И уроню что-нибудь важное. И, возможно, нагажу в перегонный куб.

— Ты не умеешь гадить. Ты — тень.

— Я научусь.

— Тихо, — вдруг сказала Сибил. — Я что-то нашла.

Она стояла в дальнем углу лаборатории, у стеллажа, занавешенного плотной тканью. Ткань была старой, выцветшей, с вышитым узором из лунных фаз. Сибил отдёрнула её.

Под тканью оказался стеклянный сосуд — огромный, в человеческий рост, наполненный светящимся раствором. И в этом растворе росло растение. Живое. Прекрасное. Похожее на папоротник, но с серебристыми листьями, которые пульсировали мягким, лунным светом. Каждый лист был покрыт крошечными, как пыльца, светящимися точками. От растения исходило тепло и что-то ещё — низкая, едва уловимая вибрация, похожая на музыку.

— Лунный папоротник, — выдохнула Агата. — Бабушка выращивала его здесь. Специально. Ждала, когда он созреет.

— Он созрел? — спросил Уильям, подходя ближе.

Агата сверилась с тетрадью.

— Три листа. Но просто сорвать его недостаточно. Нужно активировать. Здесь написано: «Кровь Корнуоллов — катализатор. Без крови — просто трава». — Она захлопнула тетрадь. — Похоже, у моей семейки пунктик на кровь.

Она вытащила из кармана нож — тот самый, перочинный, которым уже колола палец для изгороди. Уильям шагнул ближе.

— Может, есть другой способ?

— Нет. — Она посмотрела на свою ладонь. Старый шрам пересекал её наискосок — белая линия, которую оставил отцовский нож. — Этот шрам появился, когда отец хотел «закалить мой характер». С тех пор я боялась крови. Своей. Чужой. Любой. Но сейчас... — она приложила лезвие к ладони. — Сейчас это не страх. Это выбор.

Она резанула.

Кровь закапала в сосуд — медленно, тяжело. Каждая капля, попадая в раствор, вспыхивала серебром и расходилась светящимися кругами. Папоротник дрогнул. Его листья засветились ярче. Точки-искры на них закружились, как светлячки в летней ночи. Раствор в сосуде загустел, стал молочно-белым, а потом — прозрачным, как слеза. Три листа, самые большие, сами отделились от стебля и легли на край сосуда, словно ждали, когда их возьмут.

— Получилось, — прошептала Сибил.

Агата взяла листья. Они были тёплыми и сухими на ощупь, хотя только что плавали в жидкости. Она аккуратно завернула их в носовой платок — тот самый, выцветший, которым Уильям вытирал грязь с её лица.

Он стоял рядом и смотрел. Не на папоротник. На неё.

— Что? — спросила она, не оборачиваясь.

— Ничего. Просто... — он покачал головой. — Ты постоянно удивляешь меня.

— Чем? Тем, что умею резать себе руки?

— Тем, что делаешь это без колебаний. Ради других.

— Это не героизм. Это необходимость.

— Героизм — это когда ты делаешь необходимое, даже если страшно. А тебе, я знаю, было страшно.

Она не ответила. Но её пальцы, заворачивающие листья, дрогнули. Он заметил. И ничего не сказал. Просто коснулся её плеча — легко, мимолётно. Поддержка. Без слов.

---

Они поднялись обратно в гостиную. Лестница на этот раз показалась короче — может быть, потому что они знали дорогу. Может быть — потому что в руках у них была надежда.

В гостиной их встретили портреты. Все они были на местах. Все изображения вернулись. Но лица выглядели иначе. Измождённые. Бледные. Как будто те, кто на портретах, только что вышли из долгой битвы.

Морвенна на портрете над камином подняла руку и показала три пальца.

— Три дня, — перевела Агата. — Защита продержится три дня.

— А потом? — спросила Сибил.

— А потом туман войдёт внутрь.

— Значит, у нас три дня, чтобы сварить зелье. — Уильям посмотрел на платок с листьями папоротника. — Ингредиентов не хватает. Нужны слеза банши, корень мандрагоры, тень от крыла летучей мыши...

— И сущность, не принадлежащая ни миру живых, ни миру мёртвых, — закончил Никт с полки. — Я помню. Я не ингредиент.

— Мы поняли, — сказала Агата. — Ты не ингредиент. Ты — ценный член команды. Но у нас проблема. Три дня — это очень мало.

— Три дня — это много! — возразил Никт. — Я за триста лет столько всего успел... ну, почти ничего, но теоретически мог бы. Однажды я выучил названия всех облаков. Их оказалось всего десять. Я был разочарован.

— Ты провёл триста лет на флюгере и не выучил ничего, кроме облаков? — прошелестела изгородь.

— Я не обязан перед тобой отчитываться! Ты — куст! Что ты выучила за триста лет? Как колоться? У тебя это отлично получается!

— Я выучила терпение. И верность. И ещё — что ты храпишь.

— Я не храплю!!!

— Тихо! — рявкнула Агата. — Вы оба ценные. Мы это уже проходили. Сейчас важно другое: у нас есть три дня и неполный список ингредиентов. Нужно понять, где взять остальное.

— Слеза банши, — задумчиво повторила Сибил. — Банши — духи плача. Они появляются там, где большое горе. На болоте, рядом с местом, где утонула моя... где утонула одна женщина, иногда слышен плач.

— Твоя мать? — спросила Агата.

Сибил не ответила. Отвернулась к окну.

— Корень мандрагоры, — продолжила Агата, понимая, что сейчас не время давить. — Он растёт на старых кладбищах. В Мач-Марлинг есть кладбище — за холмом. Я помню.

— Тень от крыла летучей мыши, пойманная в зеркало, — прочёл Уильям из тетради. — Это, наверное, самое сложное.

— Или самое простое, — сказал Никт. — В особняке есть зеркальный зал. На третьем этаже. И летучих мышей на чердаке полно. Я с ними иногда общаюсь. Они — единственные, кто понимает мой юмор.

— Потому что у них нет слуха, — прошелестела изгородь.

— У них есть эхолокация! Это даже лучше! Они улавливают мои шутки на ультразвуковом уровне!

— Значит, план такой, — Агата взяла перо и быстро набросала список. — Сибил идёт за слезой банши на болото. Это опасно, но она знает те места. Уильям и я — на кладбище за мандрагорой. Никт — в зеркальный зал за тенью.

— Один?! — возмутился Никт. — Ты отправляешь меня одного в зеркальный зал?! Там жутко! Там моё отражение! Оно меня дразнит!

— Ты — тень. У тебя нет отражения.

— Вот именно! Оно меня дразнит тем, что меня нет! Это очень обидно!

— Я пойду с тобой, — прошелестела изгородь. — Мои корни уже дотянулись до третьего этажа. Я смогу... присмотреть.

— Ты?! Со мной?! — Никт картинно схватился за сердце. — Это худшее наказание. Ты хоть понимаешь, что мы будем ругаться всю дорогу?

— Мы ругаемся всё время. Это наша динамика.

— Это не динамика! Это — мука!

— Значит, решено, — сказала Агата, не дав им продолжить. — У нас три дня. Нужно успеть. И нужно как-то выйти из дома незамеченными для Жнеца.

— Есть чёрный ход, — прошелестела изгородь. — Через подвал. Тот лаз, через который я тебя вытащила. Он всё ещё открыт. Жнец о нём не знает. Пока.

— Отлично. Тогда выдвигаемся утром. А сейчас...

Она не договорила. Портрет Морвенны вдруг потемнел. По нарисованному лицу пошла трещина — тонкая, едва заметная, как паутинка. Все замерли. Трещина не расширялась. Но и не исчезала.

— Три дня, — повторила Агата. — И не больше.

---

Поздно вечером, когда все разошлись по комнатам, она стояла у окна в гостиной и смотрела в туман. Он лежал за стеклом, как зверь, свернувшийся клубком. Плотный. Неподвижный. Опасный. И в самой его сердцевине, у калитки, стоял женский силуэт. Он не двигался. Просто стоял и смотрел в ответ. Лица было не разобрать — только контур, тонкий, смутно знакомый.

Уильям подошёл неслышно. Встал рядом. Их плечи соприкоснулись.

— Ты думаешь, это она? — спросил он.

— Я не знаю. Но даже если это она — это уже не она. Это приманка. Жнец знает, что я видела дневник. Знает, что я теперь знаю о матери. Он использует это. — Она говорила ровно, но пальцы, сжимающие подоконник, побелели. — Я не поведусь. Не открою дверь. Не сниму блокировку. Не отдам пузырёк. Я не повторю её ошибку.

— Её ошибка была не в том, что она открыла дверь. Её ошибка была в том, что она думала, что её жизнь — единственное, чем можно заплатить. — Уильям повернулся к ней. — Ты — не она. Ты найдёшь другой способ.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты уже нашла. — Он кивнул на платок с листьями папоротника, лежащий на столе. — И найдёшь остальное. Ты — Корнуолл. А Корнуоллы, как я слышал, не сдаются.

— Кто тебе это сказал?

— Никт. В перерывах между жалобами на храп.

Она фыркнула. Сама не ожидала. Уголки губ поползли вверх. Он улыбнулся в ответ.

А потом он взял её за руку. Просто взял — и всё. Никаких слов. Никаких «можно?» или «ты как?». Просто его ладонь накрыла её ладонь. И она не отдёрнула. Она переплела свои пальцы с его и продолжала смотреть в туман, где стояла её мать — или то, что им притворялось.

— Я рядом, — сказал Уильям. — Что бы ни было.

— Я знаю, — ответила она. — Это меня и пугает.

— Почему?

— Потому что рядом — это всегда начало прощания. Так было всю мою жизнь.

Он повернул её к себе. Мягко. Осторожно. Заглянул в глаза.

— Твоя жизнь изменилась, — сказал он. — Ты больше не в подвале. Ты не одна. И я никуда не уйду. Даже если ты попытаешься меня прогнать. Даже если снова скажешь «уходи». Я останусь.

— Уильям...

— Я останусь, — повторил он. — Потому что я только что перестал умирать. И я не потрачу ни одной минуты на то, чтобы убегать от того, что чувствую.

Она смотрела на него. На его лицо — молодое, но отмеченное шрамами. На его глаза — карие, тёплые, живые. На его губы, которые произносили слова, которые она боялась услышать.

И она поцеловала его.

Не страстно. Не жадно. Медленно. Осознанно. Как будто пробовала слово на вкус — слово «рядом». Слово «навсегда». Слово «мы».

Он ответил. Его руки легли на её талию. Её пальцы запутались в его волосах. И на этот раз никто не прерывал. Ни портреты. Ни Никт. Ни туман за окном.

Только мать, стоящая у калитки, смотрела. И Жнец, прячущийся за её спиной, ждал.