Глава 2: Глава 2. Жатва на болоте

Ферма «Сонная Лощина» располагалась на отшибе — ещё дальше, чем «Вересковый уют», если такое вообще было возможно. Туда вела тропа, которую местные называли Пьяной Дорогой: она петляла между болотными окнами, то ныряя в овраги, то взбираясь на замшелые валуны, и, по слухам, могла за ночь поменять направление, если ей не понравится путник.

Агата шла быстро, засунув руки в карманы пальто и стискивая в левом пузырек с зельем. Стекло нагрелось от тепла её ладони и, кажется, слегка пульсировало. Или это просто кровь стучала в пальцах.

«Уильям Маллоуз», — думала она, перешагивая через узловатый корень, торчащий из земли, как палец великана. — «Уильям, которого я не видела тридцать лет. Уильям, который тогда стоял у плетня и смотрел, как я отказываюсь произносить проклятие над его полем. Уильям, который ничего не сказал — просто кивнул. Как будто всё понял».

Она тогда думала, что этот кивок был благодарностью. Теперь, спустя тридцать лет и одно разбирательство в Ковене, она уже не была ни в чём уверена.

Пьяная Дорога вильнула влево (хотя Агата могла поклясться, что минуту назад здесь был поворот направо), и перед ней выросла ферма. Приземистый каменный дом с просевшей крышей. Покосившийся амбар, в котором, судя по тишине, давно не держали скотину. И поля — бескрайние, уходящие в туман, покрытые ровными рядами чего-то высокого и тёмного.

Агата прищурилась.

Это была не пшеница. И не кукуруза. И даже не ячмень.

Стебли были чёрными — глубокого, маслянистого чёрного цвета, словно впитавшими в себя ночь. Колосья свешивались вниз, тяжёлые, как перезрелые плоды, и с них капала какая-то густая субстанция, напоминающая дёготь. Воздух вокруг поля подрагивал, как над раскалённым асфальтом.

— Ну конечно, — выдохнула Агата. — Гниль-трава. Чёртов Уильям всё-таки её посеял.

Гниль-трава была запрещена. Не Ковеном — тут Ковен был бессилен, потому что растение не было магическим. Оно было просто... неправильным. Старые ведьмы говорили, что оно вырастает только там, где земля пропитана чем-то похуже, чем кровь. И что тот, кто его выращивает, либо невероятно глуп, либо смертельно болен.

— Либо и то и другое, — пробормотала Агата, толкая калитку.

На этот раз её встретила не изгородь, а человек.

Он стоял на крыльце — высокий, широкоплечий, закутанный в старый твидовый плащ, несмотря на безветренную погоду. Лицо его было серым, как февральское небо, а глаза — мутными, с желтоватыми белками. На лбу блестели капельки пота. На вид ему можно было дать сорок, не меньше — глубокие складки у рта, запавшие щёки, седина на висках.

Но Агата всё равно его узнала.

Потому что Уильяму Маллоузу, сыну старого фермера Маллоуза, в последний раз, когда она его видела, было пять лет. И он запустил в неё лягушкой. А она в ответ превратила его кепку в жабу — исключительно в педагогических целях.

Тридцать лет прошло. Ему должно было быть... тридцать пять? Нет, меньше. Она сама уехала из Мач-Марлинг в двадцать два. А он тогда был ещё ребёнком.

— Агата Корнуолл, — произнёс он. Голос оказался низким, с хрипотцой — как трещина в старом дереве. — Мне сказали, что ты вернулась. Я не поверил.

— Я тоже не поверила, — ответила она, подходя ближе. — Но вот она я.

Она остановилась в нескольких шагах от крыльца и только теперь разглядела его как следует. Болезнь состарила его, да. Но не до конца. Под серостью кожи, под усталостью угадывалось что-то ещё. Линия челюсти, разворот плеч. И глаза — несмотря на желтизну белков, в них тлел упрямый, живой огонь.

«Ему двадцать семь», — вдруг поняла она. — «На десять лет младше меня».

И сразу за этой мыслью пришла другая — непрошеная, неуместная, острая, как укол совести. Она смотрела на его руки, сжимающие перила, на то, как вздулись вены на предплечьях, и чувствовала что-то, чего не имела права чувствовать. Что-то тёплое. Что-то, чему здесь было не место.

— Ты знаешь, что это, — сказал Уильям, кивая в сторону поля. Не спросил. Констатировал.

Агата заставила себя отвести взгляд от его рук.

— Гниль-трава. Я думала, все семена сожгли ещё в девяносто втором.

— Не все. Кое-что осталось. В подвале у старого Трелони. Он хранил это как... сувенир. Говорил, что когда-нибудь настанет день, и оно снова понадобится.

— И ты решил, что этот день настал?

Уильям опустил голову. Костяшки его пальцев, вцепившихся в перила, побелели.

— У меня не было выбора.

Агата поднялась на крыльцо — медленно, словно приближалась к раненому зверю. Вблизи она увидела то, чего не заметила издалека: на шее Уильяма, прямо над воротником рубашки, темнели узловатые вены. Чёрные. Точно такого же цвета, как колосья на поле. И ещё — шрам. Тонкий, белый, пересекающий ключицу и уходящий куда-то под рубашку. Она поймала себя на том, что хочет спросить, откуда он.

«Не смей», — одёрнула она себя. — «Ты ему никто. Ты ведьма под надзором. Ты старше. Ты...»

— Ты ел это? — спросила она вслух, подавляя совершенно неуместное желание дотронуться до его лба, проверить, нет ли жара.

— Это единственное, что помогает.

— От чего?

Уильям поднял на неё глаза. И впервые за весь разговор в них мелькнуло что-то живое. Страх.

— От того, что живёт на болоте. Оно приходит по ночам. Уже полгода. Сначала только шептало — из тумана, знаешь, как это бывает. Потом начало подходить ближе. Теперь оно стоит у самого порога и... зовёт.

— Зовёт? Куда?

— Не знаю. Но когда я ем Гниль-траву, я перестаю его слышать. Становлюсь... невидимым для него. Или мёртвым, не знаю. Сложно объяснить.

Агата молча смотрела на него. Ей не нужно было объяснять. Она знала, что такое Гниль-трава. Знала, что она не просто приглушает звуки — она выжигает душу изнутри, оставляя только оболочку. Человек, который ест её достаточно долго, перестаёт отражаться в зеркалах. А потом перестаёт быть.

— Уильям, — сказала она медленно, — это не лекарство. Это яд. Медленный, но верный. Ты умираешь.

— Я знаю, — ответил он почти спокойно. — Но если я перестану, оно придёт за мной.

Он замолчал. Отвёл взгляд. Челюсть его напряглась.

— Там, на болоте... — он осёкся. — Там кое-кто остался. Я не могу уйти. Пока не...

— Кто остался? — Агата шагнула ближе, забывшись, и вдруг оказалась почти вплотную. Она почувствовала запах — Гниль-трава пахла прелыми листьями и чем-то горьким, но под ней угадывался другой запах. Тёплый. Живой. Запах кожи и дыма. — Уильям?

Он посмотрел на неё. И в этом взгляде было что-то, от чего у Агаты перехватило дыхание. Не страх. Не мольба. Другое. Словно он тоже что-то увидел в ней. Что-то, чего не ожидал.

— Собака, — сказал он хрипло. — Моя собака. Она убежала на болото две недели назад. Я ходил искать. Не нашёл.

Агата моргнула.

— Ты травишь себя Гниль-травой... из-за собаки?

— Она последняя, кто у меня был, — сказал он просто. — Родители умерли. Братьев и сестёр нет. Друзей в Мач-Марлинг, сама понимаешь, не заведёшь — тут одни Мрачнокорни да Трелони, а Трелони теперь тоже нет.

— Что значит «тоже нет»?

— Исчез. Две недели назад. Пошёл на болото с каким-то старым амулетом, сказал, что знает, как с ним договориться. И не вернулся.

— С ним? То есть ты знаешь, что это за тварь?

Уильям покачал головой. Но в этом движении было не отрицание, а бессилие. Так качают головой люди, которые знают правду, но слишком боятся произнести её вслух.

— Оно было здесь всегда, — сказал он наконец. — Ещё до Корнуоллов, до Мрачнокорней, до всех нас. Старые записи называют его Жнецом Тумана. Говорят, когда-то ему приносили жертвы — по одной в год, в ночь осеннего равноденствия. И тогда он спал. Но потом жертвы прекратились. И он проснулся.

— Жертвы, — повторила Агата. — Какие жертвы?

— Первенцы. Из каждой семьи. По очереди. Корнуоллы, Мрачнокорни, Маллоузы, Трелони. Четыре семьи — четыре ребёнка за четыре года. А потом снова по кругу.

В животе у Агаты похолодело.

— Этого не может быть. Я никогда об этом не слышала. Моя бабка...

— Твоя бабка это остановила, — перебил её Уильям. — Морвенна Корнуолл. Она была Главой Ковена до того, как ушла на покой. Она сказала, что Жнецу больше не достанется ни одного ребёнка. И запечатала болото. Не знаю как — это было заклинание такого уровня, что остальные ведьмы просто не поняли, что она сделала. Но печать держалась. Почти семьдесят лет.

— А теперь?

Уильям обвёл рукой поле. Чёрные стебли покачивались в такт несуществующему ветру, и от них исходил низкий, утробный гул, похожий на дыхание спящего зверя.

— А теперь печати больше нет. И Жнец снова здесь. И я пытаюсь его накормить тем, что он ненавидит — Гниль-трава для него как соль на рану. Но этого мало. Рано или поздно он прорвётся.

Агата вытащила сигарету. На этот раз зажигалка нашлась — в правом кармане пальто, рядом с пузырьком. Она закурила, глубоко затянулась, глядя на поле.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила она. — Я без магии. Меня прислали сюда не спасать деревню, а перевоспитываться.

— Ты — Корнуолл, — тихо сказал Уильям. — Последняя из тех, кто знает старые слова. Твоя магия заблокирована, но кровь — нет. А Жнец чует кровь.

— И что ты предлагаешь? Использовать меня как приманку?

— Я предлагаю тебе вспомнить, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Вспомнить, чему тебя учила Морвенна. Вспомнить, почему ты вообще стала ведьмой. Не той, кого воспитал твой отец в подвале, а той, кем ты была до него.

Агата замерла с сигаретой в зубах.

До отца. До подвала. До того, как магия стала инструментом боли.

Было ли такое время?

Она закрыла глаза. И на мгновение — всего на одно, крошечное мгновение — ей показалось, что она слышит голос. Не извне. Изнутри. Старческий, надтреснутый, пахнущий мятой и табаком.

«Магия — это не то, что ты делаешь, девочка. Это то, что ты есть. Потеряешь это — потеряешь себя».

Бабушка.

Агата открыла глаза. Выдохнула дым.

— Мне нужно попасть в дом моей бабки, — сказала она. — Не в коттедж. В старый особняк. Тот, что на вершине холма. Там могут быть её записи.

Уильям покачал головой.

— Особняк опечатан Ковеном. После смерти Морвенны туда никто не входил. Твой отец пытался — печать его не пустила.

— Мой отец был слабаком, — холодно сказала Агата. — А я — её кровь.

Она развернулась и зашагала прочь. За спиной чавкнула грязь, загудело поле, и Уильям окликнул её:

— Агата!

Она остановилась. Не обернулась.

— Будь осторожна. После темноты...

— Знаю, — бросила она через плечо. — После темноты в Мач-Марлинг лучше не ходить. Я помню.

И зашагала дальше, но на полпути всё-таки обернулась — украдкой, через плечо, надеясь, что он не заметит.

Он заметил.

Стоял на крыльце, сунув руки в карманы плаща, и смотрел ей вслед. Твидовый воротник был поднят, туман клубился у его ног, и в этом сером свете он был похож на маяк — одинокий, упрямый, отказывающийся гаснуть.

Сердце Агаты сжалось. Не от жалости. От чего-то другого.

«Тебе тридцать семь», — напомнила она себе, ускоряя шаг. — «Ему двадцать семь. Ты — ссыльная ведьма с заблокированной магией. Он — фермер, который ест отраву и ждёт смерти. У вас нет ничего общего. У вас не может быть ничего общего».

И тут же, вопреки всякой логике, она вспомнила слова бабушки — другие, сказанные много лет назад, когда Агате было шестнадцать и она впервые влюбилась в сына мельника.

«Сердце — это тоже магия, девочка. Самая древняя. И ей плевать на правила».

— Заткнись, ба, — пробормотала Агата, обращаясь то ли к памяти, то ли к туману. — Сейчас не время.

Туман не ответил. Но где-то впереди, в сгущающихся сумерках, послышался шорох — будто кто-то крался по Пьяной Дороге, невидимый, но очень близкий. Агата ускорила шаг, и рука её сама потянулась к карману, где лежал пузырёк с зельем.

Она думала о том, что Сибил Стоун живёт через два дома от «Верескового уюта». Ровно на полпути между коттеджем и болотом. И о том, что у неё козьи глаза.

И о том, что Уильям, стоя на крыльце, смотрел ей вслед так, будто тоже что-то почувствовал.

«Не смей», — сказала она себе. — «Даже думать об этом не смей».

Но мысль уже пустила корни — глубоко, как Гниль-трава.