Глава 6: Глава 6. Шепот за стеллажами

Библиотека особняка Корнуоллов располагалась на втором этаже и занимала помещение, которое по всем законам физики не должно было помещаться внутри здания. Огромный зал с куполообразным потолком, уходящим в полумрак, с галереями, опоясывающими стены, с винтовыми лестницами, которые, казалось, вели в никуда. Стеллажи — тёмное дерево, источенное жучком и временем — поднимались на три человеческих роста, и на каждом теснились книги. Сотни. Тысячи. В кожаном переплёте, в тканевом, в металлических окладах, просто стопки пергаментов, перевязанные бечёвкой.

Посередине зала, под куполом, висела люстра — застывшие капли хрусталя, которые когда-то, наверное, зажигались магией, но теперь были тёмными. Свет давали только свечи, расставленные на столах, да тусклое болотное сияние, сочившееся сквозь пыльные окна.

— Твоя бабушка была... библиофилом, — сказал Уильям, задрав голову.

— Моя бабушка была хомяком от магии, — ответила Агата, проводя пальцем по корешкам ближайшего стеллажа. — Она никогда ничего не выбрасывала. Заклинания, рецепты, дневники, письма, списки покупок — всё здесь. Если где-то и есть способ запечатать Жнеца, то он где-то в этом зале. Но найти его...

— Как иголку в стоге сена?

— Как конкретную иголку в стоге сена, полном других иголок.

Никт, сидевший на верхушке ближайшего стеллажа, фыркнул.

— Я бы предложил помощь, но ты сама видела, что делает с моей памятью этот дом. Я до сих пор не уверен, как меня зовут. Никталоп Персиваль... а дальше? Фицрой? Или Фитцджеральд? Позор.

— Фицрой, — подсказала Агата.

— Точно. Спасибо. Вот до чего довела меня твоя семейка. Я, бессмертный фамильяр, забываю собственное имя. Что дальше? Забуду, как летать? Забуду, как дышать?

— Ты не дышишь, — заметила из коридора изгородь, чьи корни проникли сквозь щели в стенах. — Ты — сгусток тени с амулетом.

— Это не значит, что я не могу забыть, как дышать! Это психосоматическое! Я сейчас начну задыхаться просто из принципа!

— Задыхайся молча, — бросила Агата. — Мы ищем дневники. Морвенна вела их каждый день. Если она знала, как запечатать Жнеца, это должно быть там. Ищите книги с её почерком. Мелкий, наклон влево, чернила — тёмно-зелёные, пахнут мятой.

— Мятой? — переспросил Уильям.

— Она добавляла мятное масло в чернила. Говорила, что это отпугивает книжных червей. И заодно освежает мысли.

Сибил уже скрылась в дальнем конце зала, методично обходя стеллажи. Никт, ворча что-то про «эксплуатацию фамильяров» и «нарушение прав теневых сущностей», перелетел на другую галерею. Изгородь шуршала где-то в щелях, сканируя помещение через корневую сеть.

Агата осталась одна.

Ну, почти одна.

Уильям стоял у соседнего стеллажа, разглядывая корешки. Свет свечи падал на его лицо — теперь, без серой пелены Гниль-травы, оно было совсем другим. Резче. Моложе. И шрам на ключице, который она заметила ещё там, на ферме, теперь был лучше виден. Тонкий. Белый. Пересекающий шею наискосок и уходящий под воротник рубашки.

— Ты смотришь, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я смотрю на книги.

— Ты смотришь на меня.

— Книги рядом с тобой.

Он повернулся. Уголок рта дрогнул в полуулыбке.

— И что там, в книгах?

— Пока ничего полезного.

— Жаль. — Он шагнул ближе. — Может, тебе стоит посмотреть внимательнее?

Агата не ответила. Потому что он снова шагнул — и теперь стоял совсем близко. Ближе, чем требовалось для поиска книг. Ближе, чем позволяли приличия. Ближе, чем было безопасно для её самообладания.

— Ты грязная, — сказал он вдруг.

— Что?

— После подвала. У тебя грязь на лице. Вот здесь. — Он поднёс руку, но не коснулся — просто показал. — И здесь. И ещё царапина. У виска.

Агата машинально потянулась к лицу, но он перехватил её запястье.

— Не трогай. Грязными руками только хуже сделаешь.

— Уильям...

— Дай я.

Он достал из кармана носовой платок — старый, выцветший, но чистый. Смочил водой из фляжки, висевшей на поясе, и осторожно, едва касаясь, провёл по её виску. Ткань была прохладной. Его пальцы — тёплыми.

Агата замерла. Ей следовало отойти. Сказать что-нибудь резкое. Отпустить саркастичный комментарий, как она делала всегда, когда кто-то подходил слишком близко.

Но она не могла.

— Тут глубокая царапина, — сказал он, наклоняясь ближе, чтобы рассмотреть. — Откуда?

— Камень. Когда ползла через лаз. Изгородь вытаскивала.

— Надо было обработать сразу.

— Нечем было.

— У Сибил наверняка есть что-то. Позже попросим.

Он всё ещё держал платок у её виска. Но теперь его пальцы сместились — едва заметно. Платок скользнул ниже, к скуле. Потом к подбородку. Потом замер.

— Агата, — сказал он тихо.

— Что?

— Там, на ферме. Когда ты ушла. Я не мог перестать о тебе думать.

Её сердце пропустило удар. Или два. Или все сразу.

— Тебе нельзя обо мне думать, — сказала она. Голос прозвучал резче, чем она хотела. — Ты слышал, что сказала Сибил. Тебе нельзя выходить из особняка. Ты заперт здесь. Я — ведьма под надзором. Я старше тебя на десять лет. Я...

— Может, и нельзя, — перебил он. — Но я всё равно буду.

Он убрал платок. Но руку не убрал. Его пальцы всё ещё касались её лица — легко, невесомо, как падающий лист. Агата чувствовала тепло его ладони. Чувствовала его дыхание — теперь, когда он стоял так близко, что она могла разглядеть золотистые крапинки в его глазах. Жёлтые белки почти исчезли. Остался только живой, тёплый карий цвет.

— Ты даже не знаешь меня, — прошептала она.

— Я знаю, что ты отказалась проклинать поле моего отца. Я знаю, что ты спустилась в подвал одна, без магии. Я знаю, что ты прошла через три ментальные ловушки — Никт рассказал, пока ты была у Сибил. Я знаю, что ты винишь себя в смерти ребёнка, которого пыталась спасти. И я знаю, что когда ты смотришь на меня, у тебя дрожат руки.

— Это от кофеина.

— Ты не пила кофе.

— Тогда от недосыпа.

— Агата.

Он ничего не добавил. Просто произнёс её имя — тихо, серьёзно. И она поняла, что все её отговорки, все её защитные барьеры, которые она строила годами, рушатся, как стены подвала. Потому что этот мужчина — этот нелепый, упрямый, отравленный Гниль-травой фермер, который должен был умирать, а вместо этого стоял здесь и держал её лицо в ладонях, — он видел её. Не ведьму. Не подсудимую. Не позор рода. Просто её.

Он наклонился ближе.

Она не отстранилась.

Его губы были в сантиметре от её губ. Она чувствовала его дыхание — тёплое, с горьковатым привкусом (всё ещё Гниль-трава? или что-то другое?). Её веки опустились сами собой. Она подалась вперёд — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы их носы соприкоснулись. Он выдохнул. Она вдохнула его выдох.

Ещё мгновение — и...

— Нашла! — раздался голос Сибил откуда-то из дальнего конца зала. — Я нашла дневник!

Агата отпрянула так резко, что ударилась спиной о стеллаж. Книги за её спиной покачнулись. Одна — тяжёлый фолиант в кожаном переплёте — рухнула на пол с глухим стуком, подняв облако пыли.

Уильям стоял на месте. Его рука всё ещё висела в воздухе — там, где мгновение назад было её лицо. Он медленно опустил её.

— Иду! — крикнула Агата, и её голос предательски дрогнул. — Сейчас иду!

Она наклонилась, чтобы поднять упавшую книгу, и тут же столкнулась с Уильямом, который наклонился за ней одновременно. Их лбы почти соприкоснулись. Он поймал книгу первым.

— «Трактат о болотных сущностях и методах их классификации», — прочёл он вслух. — Скучно.

— Оставь себе, — сказала Агата. — Будешь читать на ночь.

— Я предпочёл бы другую компанию на ночь.

Она выхватила книгу у него из рук и зашагала в сторону голоса Сибил, не оборачиваясь. Но кожей — каждым дюймом кожи — чувствовала его взгляд. И знала, что он улыбается. И знала, что её собственные губы тоже предательски растягиваются в улыбке, которую она не могла контролировать.

Сибил ждала их в дальнем конце зала, в маленькой нише, отгороженной от основного пространства бархатной портьерой. На столе перед ней лежала книга — небольшая, в потрёпанном зелёном переплёте с золотым тиснением. Уголки обтрёпаны. Корешок потрескался. От страниц пахло мятой.

— Это он? — спросила Агата.

— Это один из них, — ответила Сибил. — Но не тот, что нам нужен. Это дневник за 1984 год. Тут в основном записи о погоде и урожае терновника. Но... — она перевернула несколько страниц, — вот здесь, в конце. Смотри.

Она развернула книгу к Агате. Та склонилась над страницей. Почерк Морвенны — мелкий, с наклоном влево. Чернила — тёмно-зелёные. Запах мяты, пробивающийся сквозь запах пыли и старой бумаги.

«Сегодня Жнец снова пытался прорваться. Печать держится, но я чувствую, как она истончается. Моих сил хватит ещё лет на тридцать, не больше. После этого печать падёт, и тогда понадобится новая жертва. Или новый ритуал. Я записала его в дневнике за 1991 год. Тот дневник я спрятала отдельно — не в библиотеке. Слишком много любопытных глаз. Подсказка: «Там, где спит прошлое, настоящее не властно». Морвенна знает, что это значит. А если ты не Морвенна — молись, чтобы та, кто читает эти строки, была Корнуолл».

Агата перечитала запись дважды.

— «Там, где спит прошлое, настоящее не властно», — повторила она. — Это загадка?

— Похоже на то, — сказала Сибил. — Твоя бабушка обожала загадки?

— До тошноты. Каждое Рождество — квест по всему дому. Однажды я нашла подарок в дымоходе. В июне. — Агата потерла лоб. — «Там, где спит прошлое, настоящее не властно». Это может означать что угодно. Склеп? Старое кладбище? Детская?

— Или это вообще не место, — подал голос Никт, спускаясь с потолка. — Это может быть метафора. Морвенна обожала метафоры. И метафизику. И метамфетамины, если честно, — но это было уже под конец, и я не должен был этого говорить.

— Что?!

— Шутка. Про метамфетамины. Кажется. Не помню. Заклинание всё ещё действует.

Сзади подошёл Уильям. Он встал рядом с Агатой — не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его плеча. Склонился над страницей, читая запись.

— «Там, где спит прошлое», — прочёл он. — Может, это про болото? Прошлое — это всё, что там утонуло за века.

— Нет, — медленно сказала Агата. — Болото — это не место для сна. Болото — это место, где гниют. Бабушка никогда не спутала бы эти понятия. Сон — это что-то другое. Что-то... — Она вдруг замолчала. Подняла глаза. — Что-то связанное с семьёй. С родом. «Спит прошлое». Кто в этой семье спит?

Никт моргнул.

— Твоя мать?

— Мать не спит. Мать... исчезла. Отец мёртв. Бабушка мертва. Кто ещё?

— Портрет! — прошелестела изгородь из щели в стене. — Портрет Морвенны! В гостиной! Над камином! Он спит! Он всегда спит, когда никто не смотрит!

Агата повернулась к изгороди.

— Портрет? Ты серьёзно?

— А что? Портреты в этом доме — они особенные! Ты же видела — тот, что в гостиной, не отвернулся, когда ты вошла! Он тебя признал! Может, он и есть тайник!

— Это слишком просто.

— Морвенна любила прятать вещи на виду, — возразил Никт. — Я это помню. Кажется. Если только это не ложное воспоминание.

Агата посмотрела на дневник. Потом на Уильяма. Потом на портрет, который висел где-то там, внизу, в пыльной гостиной, и смотрел на пустой камин нарисованными глазами.

— Ладно, — сказала она. — Проверим портрет. Но если там ничего нет, у меня есть ещё одна идея. И она вам не понравится.

— Какая? — спросил Уильям.

— Та, где спит прошлое, — она криво усмехнулась. — Моё прошлое. Подвал. Тот самый, где отец меня...

Она не договорила. Но все поняли.

— Нет, — сказал Уильям. Твёрдо. — Ты туда не вернёшься.

— Это не тебе решать.

— Я только что перестал умирать, — сказал он, и в его голосе звякнул металл. — Я не позволю тебе снова лезть в кошмар только потому, что твоя бабушка обожала дурацкие загадки.

— А я не позволю Жнецу сожрать эту деревню только потому, что мне страшно спускаться в подвал.

Они стояли друг напротив друга. Свеча на столе дрогнула. Тени на стенах качнулись.

— Вы закончили? — осведомился Никт. — Потому что я, как фамильяр, должен напомнить: у нас тут древнее болотное зло на подходе. И оно не будет ждать, пока вы выясните, кто кому что позволит.

Агата первой отвела взгляд.

— Сначала портрет, — сказала она. — Потом — если не сработает — будем думать дальше. Вместе. Все. Договорились?

Уильям кивнул. Медленно. Неохотно. Но кивнул.

— Тогда идём, — сказала Агата и направилась к лестнице. У самого выхода она на мгновение задержалась — ровно настолько, чтобы Уильям поравнялся с ней. Их пальцы соприкоснулись в темноте. Случайно? Нет. Никто из них не верил в случайности.

Они спускались в гостиную молча. Но её рука всё ещё помнила тепло его ладони. А его губы всё ещё были в сантиметре от её губ.

И где-то там, в болотном тумане, Жнец ждал…