Глава 3: Глава 3. Цена колючек

До дома Сибил Стоун Агата не дошла.

Не потому, что передумала. А потому, что Пьяная Дорога, сволочь такая, взяла и исчезла. Буквально. Минуту назад она вилась под ногами — неровная, разбитая, но хотя бы твёрдая. А теперь Агата стояла по щиколотку в болотной жиже, и единственным ориентиром в тумане был силуэт старого особняка на холме. Чёрный, остроконечный, похожий на сломанный зуб в челюсти земли.

— Ну и ладно, — сказала она вслух. — Не очень-то и хотелось.

Туман промолчал. Но где-то слева, в зарослях рогоза, что-то булькнуло. Ритмично. Почти как смех.

Агата решила не проверять.

До особняка она добралась за полчаса, перемазавшись в грязи и растеряв по дороге остатки терпения. Здание встретило её заколоченными окнами, покосившимся флюгером в форме кота (кот, кстати, отсутствовал — видимо, сбежал при первой возможности) и тяжёлой дубовой дверью, на которой мерцала печать Ковена. Серебристая, многослойная, сплетённая из рунных цепочек, она пульсировала в такт чему-то, что Агата не могла услышать, но могла почувствовать — низкой вибрацией, от которой зудели десны.

Она протянула руку.

Печать вспыхнула. Не больно. Но предупреждающе. По контуру двери пробежали искры, и в воздухе проступила полупрозрачная надпись на староанглийском: «Кровь Корнуоллов признана. Доступ запрещён согласно постановлению Дисциплинарного Ковена от 14 октября. Нарушение карается изъятием дара. Повторное нарушение — изъятием памяти».

— Изъятием памяти? — Агата хмыкнула. — Да у меня её почти не осталось, что вы там изымать собрались?

Печать не ответила. Печати вообще немногословны.

Агата попыталась ещё дважды. Сначала — просто толкнула дверь плечом (глупо, но кто не пробовал, тот не знает). Потом — прижала ладонь к рунам и произнесла старую фамильную формулу, которой её научила бабушка. «Domus sanguinem agnoscit» — «Дом узнаёт кровь».

Печать мигнула. Задумалась. И выплюнула короткую, как пощёчина, надпись: «Кровь узнана. Полномочия отсутствуют. Обратитесь к поручителю».

— К какому ещё поручителю?!

Ответа не последовало. Зато за спиной раздался шорох — на этот раз не болотный, а растительный. Знакомый до зубного скрежета. Агата обернулась.

Куст боярышника, росший у подножия холма, вытянулся в её сторону. Ветви его дрожали, листья шелестели, и в этом шелесте безошибочно угадывался голос.

— Гляди-ка, — прошелестел куст. — Ведьма без магии пытается взломать печать Ковена. Это как рыба без плавников пытается взобраться на водопад. Умилительно.

— Я думала, ты растёшь только у коттеджа, — процедила Агата.

— Я расту везде, где Корнуоллы проливали кровь, — ответила изгородь. — А её тут было пролито немало. Твоя прабабка, например, однажды споткнулась на этом самом месте и разбила колено. Очень драматично. Я до сих пор помню вкус.

— Ты можешь хоть раз в жизни поговорить без сарказма?

— Могу. Но не хочу.

Агата сжала переносицу. День начинался паршиво и продолжал ухудшаться с завидным постоянством. Она вытащила сигарету, закурила, села на покосившееся крыльцо особняка и уставилась на куст.

— Ладно, — сказала она после долгой паузы. — Ты ведь знаешь, как открыть дверь?

— Конечно, знаю. Я знаю всё, что происходит на этой земле. Я здесь ещё с тех пор, когда Корнуоллы были не ведьмами, а обычными угрюмыми крестьянами, которые жгли ведьм.

— И ты мне расскажешь?

— Разумеется, нет.

— Почему?

Куст зашелестел — Агата могла поклясться, что это был смех.

— Потому что ты мне не нравишься. Ты бросила окурок в мои корни. Тридцать лет назад. Я ничего не забываю.

— Ты серьёзно? — Агата уставилась на него. — Ты мстишь мне за окурок?

— А ещё ты наступила на мой боковой побег в девяносто первом. И назвала меня «чёртовой колючкой» в девяносто третьем. У меня отличная память, Агата. И скверный характер.

Агата затянулась, выпустила дым в сторону куста (тот возмущённо зашуршал) и задумалась. Она помнила бабушкины уроки. Изгородь была не просто растением. Это был страж, привязанный к роду Корнуоллов кровным договором. Её нельзя было заставить — только убедить. Или обменять что-то равноценное.

— Что ты хочешь? — спросила она наконец. — За информацию о поручителе. Назови цену.

Изгородь замерла. Даже ветер, казалось, стих на мгновение. Потом одна ветка — длинная, усеянная острыми шипами — медленно вытянулась в сторону Агаты. Остановилась в паре дюймов от её щеки.

— Кровь, — прошуршала изгородь. — Добровольную. Каплю. Твоя бабка поила меня кровью Корнуоллов каждый год в день посадки. А ты — ни разу. Я голодна, Агата. И обижена.

— Кровь? — Агата скривилась. — Ты же растение. Что ты с ней делаешь?

— Это моё дело. Хочешь знать про поручителя — плати.

Агата поколебалась мгновение. Потом вытащила из кармана перочинный нож (единственное оружие, которое Ковен ей оставил — потому что оно не магическое, а просто острое), уколола палец и выдавила каплю. Та упала на ближайший лист, и куст вздрогнул — целиком, от корней до макушки. Листья потемнели, шипы заострились, и по всей длине веток пробежала заметная глазу дрожь удовольствия.

— Ах, — выдохнула изгородь. — Давно я этого не пробовала. У тебя горькая кровь, Агата. Очень горькая. Как у твоей матери.

— Ты знала мою мать?

— Я знала всех Корнуоллов. Твоя мать исчезла, когда тебе было три. Твой отец сказал, что она сбежала. Но это неправда.

Сердце Агаты пропустило удар.

— Что ты имеешь в виду?

Но изгородь уже отпрянула — буквально, ветки втянулись обратно, листья сомкнулись. Агата вскочила с крыльца.

— Эй! Мы договорились! Ты обещала рассказать про поручителя!

- Поручитель — это не «кто», а «что», — прошелестела изгородь уже тише, будто отдаляясь. — В подвале особняка, под половицей с выжженным знаком луны, лежит ключ. Не железный. Живой. Он сам решит, пускать тебя или нет. Но чтобы попасть в подвал, тебе нужно обойти печать. А чтобы обойти печать, тебе нужно существо, которое не принадлежит ни миру живых, ни миру мёртвых. Таких в Мач-Марлинг немного. Одно из них сейчас за твоей спиной.

Агата резко обернулась.

Никого.

Туман. Косогор. Покосившийся флюгер без кота. И тишина. Глубокая, вязкая, как болотная вода.

— За моей спиной никого нет, — сказала она.

— Оно есть, — прошелестела изгородь. — Просто ты его не видишь. Оно стесняется. Или выжидает. Или и то и другое. Попробуй его позвать. Только вежливо. У него тоже скверный характер.

— Как я могу позвать того, кого не вижу?

— Ну, — протянула изгородь, — для начала можно перестать орать и сделать умное лицо. Хотя с твоим лицом это непросто.

Агата глубоко вдохнула. Досчитала до пяти. Потом до десяти. Потом поняла, что счёт не помогает, и просто повернулась лицом к пустоте.

— Ладно, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не знаю, кто ты. Я не знаю, где ты. Но если изгородь не врёт...

— Я никогда не вру, — оскорблённо прошелестело сзади. — Я только злорадствую и умалчиваю.

— ...если изгородь не умалчивает, — поправилась Агата, — и ты действительно здесь, — покажись. Пожалуйста. Мне нужна помощь.

Ничего.

Туман колыхнулся. Где-то далеко, на болоте, крикнула выпь — низко, утробно, тоскливо.

А потом раздался голос. Не из тумана. Не сзади. А откуда-то... сверху.

— «Пожалуйста», — произнёс он, растягивая слово, как ириску. — Надо же. Ведьма Корнуолл произнесла слово «пожалуйста». Запишите дату. Занесите в анналы. Выдавите памятную монету.

Агата задрала голову.

На флюгере, на том самом штыре, где раньше сидел жестяной кот, теперь балансировало нечто. Размером с крупную ворону. Чёрное, лоснящееся, с длинным голым хвостом, как у крысы, и кожистыми перепончатыми крыльями, которые оно лениво складывало и раскладывало, будто веер. Морда у него была острой, лисьей, с глазами-бусинами, которые светились в сумерках бледным, зеленоватым светом. А на шее болтался крошечный медный амулет на цепочке.

— Ты ещё кто? — спросила Агата.

— Я — твой скрытый помощник, — ответило существо, склонив голову набок. — Очевидно. Ты же просила. Я услышал. Я здесь.

— Я тебя не звала.

— Ты произнесла слово «помощь». Я посчитал это приглашением. У нас, скрытых помощников, профессиональная деформация: реагируем на ключевые слова. «Помогите», «спасите», «кто-нибудь», «я сейчас упаду в обморок». Последнее, кстати, особенно эффективно.

Агата потерла лоб. Голова начинала болеть.

— У тебя есть имя?

— Есть. Но тебе оно не понравится.

— Почему?

— Потому что я сам его выбрал. В шестнадцатом веке. И с тех пор не менял. Меня зовут... — существо сделало драматическую паузу, расправило крылья и произнесло с придыханием: — Никталоп Персиваль Фицрой Эштон-Смит Третий.

Агата моргнула.

— Это не имя. Это приговор.

— Я сокращаю до Никт. Но только для друзей. Ты мне пока не друг. Ты мне — потенциальный источник развлечения.

— Что ты такое?

Никт спрыгнул с флюгера — легко, беззвучно, как сгусток тени — и приземлился на перила крыльца в двух футах от Агаты. Вблизи он оказался ещё страннее. Его шкура не была чёрной — она была отсутствующей, как будто он состоял из сгустившейся темноты между звёздами. И пахло от него старыми книгами, озоном и чем-то острым, вроде мускатного ореха.

— Я — то, что осталось от одного неудачного эксперимента твоей прапрабабки, — сказал он. — Она пыталась создать фамильяра. Из тени. Тени вообще плохо поддаются дрессировке. В итоге получился я. Свободный. Немного язвительный. Бессмертный, к сожалению. И связанный кровным договором с родом Корнуоллов. Что означает, — он вздохнул, — что я обязан помогать любому Корнуоллу, который попросит. Даже такому безнадёжному, как ты.

— Я не безнадёжна, — сказала Агата.

— Ты сидишь на крыльце запертого дома, без магии, с одной каплей крови на пальце и с сигаретой, которая почти дотлела до фильтра. Ты — иллюстрация к слову «безнадёжна» в оксфордском словаре.

Агата затушила сигарету о перила. Медленно. Подчёркнуто.

— Ты должен мне помогать, — сказала она. — Договор. Кровь. Верно?

— Верно, — Никт склонил голову на другой бок. — Но есть нюанс. Я обязан помогать. Но я не обязан помогать хорошо. И я не обязан помогать бесплатно.

— Ты тоже хочешь крови?

— Фи, какая гадость. Нет. Я хочу развлечения. — Он облизнулся длинным, раздвоенным языком. — Я триста лет просидел в этой дыре. Три. Сотни. Лет. Смотрел, как Корнуоллы женятся, плодятся, ссорятся, умирают. Скука смертная, прости за каламбур. А теперь у нас тут Жнец Тумана, запертый особняк и ведьма-неудачница с блокировкой. Это лучше, чем театр.

— Я рада, что моя жизнь тебя развлекает.

— Я тоже рад. — Никт перепрыгнул на плечо Агаты. Она вздрогнула — он был невесомым, но прикосновение отдавало холодом и лёгким покалыванием. — Ладно. Я помогу тебе попасть в особняк. Но есть два условия.

— Какие?

— Первое: ты перестанешь ныть. Твоя бабка не ныла. Твоя прабабка не ныла. Даже твой мерзкий отец не ныл — он просто был чудовищем. Нытьё — это не по-корнуолловски.

— Я не ною.

— Ты сейчас ноешь о том, что ты не ноешь. Это вдвойне нелепо. — Никт фыркнул. — Второе: когда придёт время, ты ответишь на один мой вопрос. Честно. Без увиливаний. Без «я не готова об этом говорить». Один вопрос — один ответ.

— Что за вопрос?

— Я скажу, когда придёт время. Ну что, ведьма? По рукам?

Он протянул ей лапку — крошечную, чёрную, с длинными пальцами, похожими на паучьи лапки. Агата посмотрела на неё. Потом на Никта. Потом на дверь особняка, за которой лежали бабушкины дневники и, возможно, ответы на вопросы, которые она боялась задать.

— По рукам, — сказала она и пожала лапку.

Та оказалась холодной и чуть влажной. Как лягушка.

— Чудненько, — сказал Никт. — Тогда слушай инструкцию. Ты не можешь открыть дверь, потому что у тебя нет полномочий. Но ты можешь открыть окно.

— Окна забиты ставнями.

— Окна выглядят забитыми. Иллюзия. Твоя бабка была умной женщиной. Она знала, что Ковен опечатает дверь. Поэтому оставила запасной вход — окно в подвал с северной стороны. Оно не заперто. Оно просто... невидимо.

— И как мне его найти?

— Никак. Мне придётся его найти. Я вижу то, чего не видят живые. Потому что я, строго говоря, не живой. И не мёртвый. Я где-то посередине, как плохая опера.

Никт спрыгнул с плеча Агаты и растворился в темноте — буквально, растаял в воздухе, только медный амулет сверкнул напоследок. Через минуту из-за угла особняка донёсся его голос:

— Ну и чего ты ждёшь? Приглашение на гербовой бумаге? Окно здесь. И оно открыто. И, кажется, внутри что-то живёт. Но это уже детали.

Агата обогнула особняк. Никт висел в воздухе — точнее, цеплялся задними лапами за водосточную трубу, а передней указывал на тёмный провал в фундаменте. Окно действительно было там — узкое, зарешеченное, но решётка была сломана, а стекло отсутствовало.

— Пахнет плесенью и старыми заклинаниями, — сообщил Никт. — А ещё — виной. Много вины. Твоя бабка, кажется, хранила здесь не только дневники.

— Что ещё?

— Не знаю. Но тебе придётся это выяснить. Я внутрь не полезу — там защитные чары, рассчитанные на таких, как я. А вот ты — другое дело. Ты — кровь. Кровь везде пройдёт.

Агата опустилась на колени, заглянула в темноту. Из подвала тянуло холодом и чем-то смутно знакомым. Сухие травы? Нет. Что-то другое. Что-то, что она не чувствовала тридцать лет.

Магия. Слабая. Едва тлеющая. Но — магия.

— Я пойду первая, — сказала она. — А ты жди здесь.

— Как скажешь, — Никт уселся на сломанную решётку и принял позу сфинкса. — Если не вернёшься через час, я съем твои сигареты.

— У меня нет с собой сигарет.

— Тогда вернись через полчаса. Без сигарет тут совсем тоскливо.

Агата глубоко вдохнула. Просунула ноги в оконный проём. Нащупала ступеньки — старые, каменные, скользкие от сырости. И полезла в темноту.

Сзади донеслось:

— Ах да, совсем забыл. Если услышишь шёпот — не отвечай. Это не я.

— А кто?

— Понятия не имею. Но он там, внизу. Уже лет пятьдесят как. И характер у него ещё хуже, чем у меня.

Ступеньки кончились. Ноги Агаты коснулись пола. И в тот же миг откуда-то из глубины подвала донёсся шёпот — низкий, переливчатый, нечеловеческий.

— Корнуолл... — прошептал голос. — Наконец-то. Я уже думал, вы про меня забыли.

Агата замерла.

— Никт? — позвала она тихо.

— Я же сказал — не отвечай! — раздалось сверху. — И меня не впутывай. Я всего лишь скрытый помощник, а не нянька. Удачи!

Оконный проём захлопнулся сам собой.

Агата осталась в темноте. Одна. С шёпотом