Глава 7: Глава 7. Там, где спит прошлое

Портрет Морвенны висел над камином в гостиной — точно такой же, каким Агата увидела его в первый день. Старая ведьма смотрела с холста строго, но без осуждения. В нарисованных глазах теплилось что-то, чего Агата не замечала раньше. Печаль? Или ожидание?

— Ну здравствуй ещё раз, ба, — пробормотала Агата, останавливаясь перед камином. — Тут твоя внучка пытается разгадать твои загадки. Может, поможешь?

Портрет не ответил. Но и не отвернулся к стене, как остальные. Это уже было кое-что.

— «Там, где спит прошлое, настоящее не властно», — процитировала Агата. — Если ты спрятала дневник в портрете, моргни дважды.

Портрет не моргнул.

— Я же говорила, — прошелестела изгородь, чьи корни пробрались в гостиную через трещину в фундаменте. — Он спит. Все портреты в этом доме спят, когда на них не смотрят. Но этот — особенно. Он просыпается, только когда ты рядом. Кровь будит.

Агата подошла ближе. Провела ладонью по раме — старой, резной, с выцветшей позолотой. Пальцы нащупали что-то. Выемку. Невидимую глазу, но ощутимую.

— Здесь тайник, — сказала она.

— Дай угадаю, — Никт спикировал с люстры и приземлился на каминную полку. — Сейчас ты нажмёшь потайную кнопку, портрет отъедет в сторону, и мы увидим сейф. Или лестницу. Или...

Агата нажала.

Рама щёлкнула. Задняя стенка портрета — та, что прилегала к стене, — отошла, открывая узкую нишу. В нише лежала книга. Тёмно-зелёный переплёт. Золотое тиснение. Запах мяты, ударивший в нос сразу, как только Агата её вытащила.

— Дневник, — выдохнула она. — 1991 год.

— Скучно, — прокомментировал Никт. — Я надеялся на лестницу.

— Заткнись, Никт.

— Все говорят мне «заткнись». Изгородь говорит. Ты говоришь. Даже Маллоуз, который меня знает без году неделя, и тот уже сказал мне «заткнись» дважды. Я что, самый бесполезный член команды?

— Да, — хором ответили Агата, изгородь и Уильям (он как раз вошёл в гостиную с охапкой свечей).

— Вот и прекрасно, — Никт картинно отвернулся. — Я страдал за этот род триста лет. Я проникал в чужие разумы. Я сражался с ментальными ловушками. А вы...

— Ты висел на флюгере и острил, — прошелестела изгородь. — Всё это время. Триста лет. Висел. На флюгере. И острил.

— Это была стратегическая позиция!

— Это была ржавая железка! Ты даже не помогал Морвенне, когда она сажала меня! Она сама таскала вёдра с компостом, а ты сидел на заборе и давал непрошеные советы!

— Я давал ценные агрономические рекомендации! Между прочим, если бы она меня послушала, ты бы сейчас была не колючим кустом, а цветущим розовым кустом! С ароматом! И без этого твоего... характера!

— Мой характер — это лучшее, что во мне есть! А ты — летучая мышь с манией величия!

— Я не мышь! Я — теневой фамильяр! Это совершенно другая таксономическая категория! А ты — гербарий с завышенной самооценкой!

— Хватит! — рявкнула Агата. — Вы оба ценные. Ты — ценный фамильяр. Ты — ценная изгородь. Я вас обоих ценю. Теперь все заткнулись, и мы читаем дневник.

— Я всё ещё хочу лестницу, — пробормотал Никт, но послушно затих.

Агата села в бабушкино кресло — то самое, с шерстяным пледом. Уильям поставил свечи на каминную полку, и в гостиной стало светлее. Тени отступили в углы. Сибил устроилась на подоконнике, поджав под себя ноги. Никт повис на спинке кресла вниз головой. Изгородь тихо шелестела из щели в стене — теперь она могла слышать всё, что происходит в доме, благодаря корням, проникшим сквозь кладку.

Агата открыла дневник.

Первый десяток страниц — обычные записи. Погода. Урожай. Рецепты зелий. Короткие заметки о соседях: «Мрачнокорни опять что-то замышляют. Элинор приходила, просила приворотное. Отказала. Нельзя привораживать собственного кузена, это дурной тон даже для Мрачнокорней».

Агата хмыкнула. Бабушка была той ещё язвой.

Потом записи стали реже. Тревожнее.

«3 марта 1991. Жнец снова пытается прорваться. Печать истончается. Я думала, у меня есть ещё лет десять, но, кажется, я ошибалась. Моих сил не хватит».

«17 марта. Агата сегодня спросила, почему её мама ушла. Я не знала, что ответить. Сказала, что Кэтрин любила её больше всего на свете. Это правда. Но не вся».

Руки Агаты дрогнули. Кэтрин. Её мать. Имя, которое отец запрещал произносить. Имя, которое стёрлось из семейной памяти, как стирается надпись на могильной плите под дождём.

Она перевернула страницу.

«29 марта. Я должна записать это. Потому что если я не запишу — никто не узнает. А Агата имеет право знать».

«Кэтрин не сбежала. Она никогда не бросила бы дочь. Мой сын, отец Агаты, распустил этот слух, когда Кэтрин исчезла. Ему было стыдно. Или страшно. Или и то и другое. Правда же вот в чём».

«Когда Агате было три года, Жнец попытался прорвать печать в последний раз. Он требовал жертву — кровь Корнуоллов. Первенца. Мою внучку. Я была готова отдать себя, но ритуал требовал молодую кровь. Кровь ребёнка. Я искала выход. Не нашла».

«И тогда Кэтрин — моя невестка, мать Агаты — сделала то, чего я не ожидала. Она использовала обманное заклинание. Очень старое. Очень тёмное. Оно заставило Жнеца поверить, что она — это Агата. Что её кровь — это кровь первенца Корнуоллов. Она обманула древнее зло. Обманула саму смерть».

«Заклинание сработало. Жнец забрал её. Не Агату. Кэтрин. Она ушла на болото ночью. Сказала мне: «Позаботься о моей дочери». И ушла. Я пыталась её остановить. Она сказала: «У неё должна быть жизнь. У меня уже была». И ушла в туман».

«Никто её больше не видел».

Агата перестала дышать.

Страница дрожала перед глазами. Или это у неё дрожали руки? Невозможно было понять. Буквы расплывались, сливались в зелёные пятна, пахнущие мятой. Мятой, которую бабушка добавляла в чернила, чтобы отпугивать книжных червей.

Мама. Мама, которую она почти не помнила — только смутный силуэт, запах лаванды, тёплые руки. Мама, о которой отец говорил: «Она бросила тебя. Ты была недостаточно хороша. Она ушла, потому что ты не заслуживала, чтобы она осталась».

Отец врал.

Всю жизнь врал.

Мама не сбежала. Мама спасла её. Отдала себя вместо неё. Ушла в болото. В туман. К Жнецу. И никто — никто — не сказал Агате правду.

— Агата, — голос Уильяма донёсся откуда-то издалека. — Агата, что там?

Она не ответила. Просто сидела, глядя на страницу, и чувствовала, как внутри что-то рушится. Стена. Плотина. Защита, которую она строила годами. Вся та броня из сарказма, резкости и показного безразличия, за которой она пряталась от боли.

Мама её не бросила.

Мама её любила.

Мама умерла вместо неё.

— Агата, — Уильям опустился на колени рядом с креслом, заглянул ей в лицо. — Что случилось?

Она молча протянула ему дневник. Он прочёл — быстро, нахмурившись, задерживаясь взглядом на строчках. Потом поднял глаза на неё. И в этих глазах она увидела то, чего боялась увидеть. Не жалость. Нет. Понимание. Он тоже знал, что такое сложные родители. Что такое шрамы — не те, что на теле. Те, что внутри.

— Я сейчас, — сказала она, вставая. — Мне нужно... мне нужно побыть одной.

— Агата...

— Одной!

Она почти выбежала из гостиной. Вверх по лестнице. Мимо библиотеки. Мимо портретов, которые теперь — она заметила — не отворачивались. Они смотрели на неё. Сочувственно? Осуждающе? Она не понимала. Да и плевать.

Она нашла комнату в конце коридора — маленькую, тёмную, с голыми стенами и старым диваном, на который никто не садился десятилетиями. Захлопнула дверь. Прислонилась к ней спиной. Сползла на пол.

И заплакала.

Не так, как плачут взрослые женщины — сдержанно, украдкой, вытирая слёзы рукавом. А так, как плачут дети — навзрыд, захлёбываясь, размазывая по лицу слёзы и сопли и не заботясь о том, как это выглядит. Потому что внутри неё что-то сломалось. Окончательно. Бесповоротно. То, что отец выстраивал годами — ложь о матери, о том, что Агата была недостойна любви, — рухнуло. И под обломками оказалась правда. Голая. Страшная. Прекрасная.

Мама её любила.

Мама за неё умерла.

А она всю жизнь верила отцу.

В коридоре послышались шаги. Остановились у двери. Тихий стук.

— Агата, — голос Уильяма. — Можно войти?

— Уходи.

Пауза. Она слышала, как он вздохнул. Потом — шорох. Он не ушёл. Он сел с той стороны двери, прислонившись к ней спиной. Она знала это, потому что слышала, как скрипнули половицы под его весом.

— Я не уйду, — сказал он. — Можешь не открывать. Но я буду здесь. С той стороны.

Она не ответила. Слёзы всё текли, и она их не вытирала.

Прошло несколько минут. Может, больше. Время в этом доме текло иначе. Потом она услышала голос Никта — где-то в глубине коридора.

— ...и я ей говорю: «Ты — растение! У тебя нет права голоса в вопросах тактики!» А она мне: «У меня есть корни в каждой комнате этого дома, я слышу всё, что здесь происходит, и я знаю, что ты храпишь во сне!» А я не сплю! Я — теневая сущность! Мы не спим! Это был... стратегический звуковой камуфляж!

— Ты храпишь, — прошелестела изгородь. — Я слышала. В прошлый вторник. Ты висел на стуле вниз головой и храпел.

— Я не храпел! Я... я проверял акустику! У этого дома отличная акустика! Особенно в гостиной! Там эхо!

— Эхо от храпа?

— Это не храп!

Агата сквозь слёзы фыркнула. Просто представила эту сцену: чёрный крылатый фамильяр с амулетом на шее висит вниз головой и возмущённо доказывает кусту терновника, что не храпит. Абсурд. Полный абсурд. И от этого абсурда почему-то стало чуть легче.

Она протянула руку и повернула ручку.

Дверь приоткрылась.

Уильям сидел на полу, прислонившись спиной к дверному косяку. Когда дверь открылась, он чуть не упал — поймал равновесие, упёршись ладонью в пол. Повернул голову. Посмотрел на неё.

Ничего не сказал.

Просто подвинулся, освобождая место рядом с собой. И она села. Не на диван. На пол. Рядом с ним. Плечом к плечу.

— Прости, — сказала она хрипло. — За «уходи».

— Ничего.

— Я не умею... я не умею, когда кто-то рядом. Когда мне плохо. Я привыкла быть одна.

— Я тоже, — сказал он. — Там, на ферме. Когда оно приходило каждую ночь. Я был один. И это было хуже всего. Не боль. Не страх. Одиночество.

Она повернула голову, чтобы посмотреть на него. Он смотрел прямо перед собой — на голую стену, на тени от свечи, дрожащие на обоях. Челюсть сжата. Желваки ходят.

— Твоя мама была храброй женщиной, — сказал он. — И она любила тебя. Это... это много. Не у всех так.

— У тебя?

— У меня отец, — он коснулся шрама на ключице, — оставил мне вот это. И сказал, что я — ошибка. Что Маллоузы должны были закончиться на нём. Мать ушла, когда мне было восемь. Не в болото. Просто собрала вещи и уехала. Я не знаю, любила ли она меня. Наверное, нет.

Агата смотрела на его профиль. На то, как тени ложатся на лицо. На шрам. На седину у висков — ему двадцать семь, а уже седина. Она вдруг поняла, что они похожи. Двое сломанных людей. Двое, которых родители учили, что они недостойны любви.

Она ничего не сказала. Просто взяла его за руку.

Он вздрогнул — не ожидал. Потом его пальцы сомкнулись вокруг её ладони. Тёплые. Сухие. Надёжные.

Она положила голову ему на плечо.

Он замер. На мгновение. Только на одно. А потом медленно, осторожно, словно боясь спугнуть, наклонил голову и коснулся щекой её волос.

Они сидели так в темноте. Никто не говорил. Где-то далеко Никт и изгородь продолжали переругиваться — теперь уже о чём-то другом, кажется, о том, кто из них лучше охраняет дом. Где-то внизу Сибил листала дневники, ища дополнительную информацию.

И где-то в болотном тумане Жнец ждал.

Но сейчас, в этой комнате, имели значение только двое. И тишина между ними. И рука в руке. И голова на плече.

Через какое-то время — она не знала, сколько прошло — Агата заговорила. Тихо. Не поднимая головы.

— Я всю жизнь верила ему. Отцу. Что мать меня бросила. Что я была недостаточно хороша. Что я — ошибка, которую нужно исправлять болью. Он резал мне ладонь, чтобы «закалить характер». Он запирал меня в подвале, чтобы «научить терпению». Он заставлял меня смотреть, как умирают животные, на которых я тренировала проклятия. Я думала... я думала, что заслужила это. Что со мной что-то не так. А теперь...

Голос сорвался.

Уильям сжал её ладонь крепче.

— А теперь ты знаешь правду, — сказал он. — Твоя мать любила тебя. Твой отец был чудовищем. И ты не заслужила ничего из того, что он с тобой делал.

— Я не знаю, как с этим жить.

— Так же, как и раньше. Но теперь — с правдой. Это легче. Честно.

Она подняла голову. Посмотрела на него.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тоже узнал правду. О своём отце. О том, что он был не прав. Это не сразу помогает. Но со временем... — он усмехнулся, — со временем ты перестаёшь верить в ложь. И начинаешь верить во что-то другое.

— Например?

Он повернулся к ней. Их лица оказались близко — ближе, чем она ожидала. Она видела каждую ресницу. Каждую точку на радужке. Чувствовала его дыхание.

— Например, в то, что ты — не ошибка, — сказал он. — И в то, что кто-то может... — он осёкся, подбирая слово, — ...может считать тебя важной. Не из жалости. Не из чувства долга. А просто потому, что ты — это ты.

— Это сложно.

— Я знаю. Но я никуда не тороплюсь. Я заперт в этом доме, помнишь? У меня полно времени.

Она улыбнулась. Впервые за этот вечер. Слабо. Едва заметно. Но он увидел. И улыбнулся в ответ.

---

Внизу, в гостиной, Сибил Стоун сидела над раскрытым дневником. Но читала она не записи Морвенны. Она нашла другую книгу — старую, в чёрном переплёте, без названия на корешке. Книгу, которая лежала в той же нише, что и дневник. Словно Морвенна спрятала их вместе. Или словно книга сама нашла способ оказаться рядом с дневником.

Сибил читала. И с каждой прочитанной строкой её лицо становилось бледнее.

«...и тогда от союза женщины из рода Мрачнокорней и того, кто живёт в тумане, родится дитя. Не человек. Не дух. Мост. Тот, кто сможет открыть проход. Или закрыть его. Всё зависит от выбора. И от крови».

«Жнец знает об этом. Он будет искать мост. Он захочет его использовать. А если не сможет использовать — уничтожить. Потому что мост — это его единственная слабость. И его единственная надежда».

«Дитя двух миров не должно узнать, кто оно. Иначе выбор станет невозможен. И Жнец выиграет».

Сибил закрыла книгу. Руки дрожали.

Она знала, кто её отец.

Не просто «что-то из тумана». Не просто «древнее существо». Её отцом был Жнец. Тот самый. Болотный кошмар. Пожиратель первенцев. Тварь, которая убила мать Агаты и едва не убила Уильяма. Её отец.

И она была мостом.

Дверью, которую можно открыть. Или закрыть.

Сибил сунула книгу под свитер. Никто не заметил. Никт всё ещё спорил с изгородью — теперь уже на тему, кто из них лучше слышит (изгородь утверждала, что слышит корнями, Никт — что у него эхолокация). Уильям и Агата были наверху.

Никто не знал.

И Сибил решила, что пока — никто и не узнает.