Глава 4: Глава 4. Голос в темноте

Шёпот начался не сразу.

Сначала была тишина — глубокая, как вода в старом колодце. Агата стояла на каменном полу подвала, пытаясь нашарить в кармане зажигалку, и слышала только собственное дыхание. Затхлый воздух пах плесенью, мокрым камнем и ещё чем-то — сладковатым, тошнотворным, как засахаренные фрукты, которые слишком долго пролежали в закрытой банке.

Зажигалка чиркнула. Огонёк выхватил из темноты сводчатый потолок, ряды пустых стеллажей, бочку в углу и половицы под ногами — старые, рассохшиеся, с выжженным знаком луны на третьей доске от стены.

«Под половицей с выжженным знаком луны», — вспомнила она слова изгороди.

— Ну здравствуй, — пробормотала Агата, опускаясь на колени.

И тогда он заговорил.

— Агата... — прошелестел голос из темноты.

Она замерла. Пальцы, уже подцепившие край половицы, сжались в кулак.

Голос был знакомым. До тошноты. До ледяного пота на спине. До дрожи в коленях, которую она не испытывала с детства.

— Ты всё-таки вернулась, — продолжал голос. — Я знал, что ты вернёшься. Ты всегда возвращаешься. Потому что больше никому не нужна.

— Тебя здесь нет, — сказала Агата в пустоту. — Ты мёртв.

— Мёртв? — голос рассмеялся, и от этого смеха у Агаты заныли зубы. — Разве можно убить то, что живёт в тебе? Я здесь, Агата. Я всегда был здесь. В твоей голове. В твоей крови. В твоей магии — той самой, которую у тебя отобрали. Думаешь, Ковен заблокировал твой дар? Нет, девочка. Это я его заблокировал. Я. Твой отец.

Агата зажмурилась. Досчитала до пяти. Открыла глаза.

Темнота осталась темнотой. Но теперь она была другой — более плотной, более живой. В углах подвала шевелились тени, которых не могло быть при свете зажигалки.

— Ты — не мой отец, — сказала она. — Ты — шёпот. Остаточное заклинание. Ловушка. Бабушка оставила тебя здесь, чтобы отпугивать воров.

— Бабушка, — голос скривился, выплюнул это слово, как гнилой зуб. — Твоя драгоценная бабушка. Она всегда меня ненавидела. Говорила, что я порчу род. А знаешь, что она сделала со мной перед смертью? Заперла здесь. Не меня. Мой голос. Мою сущность. Думала, это остановит Жнеца. Думала, если запереть тьму Корнуоллов в подвале, то болотная тварь не сможет до неё добраться.

Агата снова взялась за половицу. Дерево поддалось с трудом — за тридцать лет оно приросло к лагам, словно сам дом не хотел отдавать то, что хранил.

— Мне плевать, зачем она тебя заперла, — сказала она. — Мне нужен ключ.

— Какой ключ, девочка? — голос стал вкрадчивым, почти ласковым. Таким отец становился перед тем, как сделать больно. — Ты думаешь, что ключ — это вещь? Инструмент? Кусок металла? Ключ — это правда. А правда — это то, от чего ты бегаешь всю жизнь. Хочешь попасть в особняк? Хочешь бабушкины дневники? Тогда открой сначала себя.

Половица отошла с противным скрежетом. Под ней обнаружилась ниша — глубокая, выложенная кирпичом. И в нише что-то лежало. Не железное. Не деревянное. Оно светилось — тускло, болезненно, как гнилушка в болоте.

Живой ключ.

Он был размером с ладонь — бесформенный, пульсирующий, похожий на сгусток света и плоти одновременно. От него исходило тепло. И ещё — страх. Агата чувствовала его. Ключ боялся. Боялся её. Боялся голоса. Боялся темноты.

— Признайся, — прошептал голос. — Признайся в том, о чём ты никогда не говорила вслух. В самой страшной своей мысли. И ключ откроется.

— Я не буду играть в твои игры.

— А у тебя есть выбор?

Агата протянула руку к ключу. Тот дрогнул, отпрянул, прижался к стенке ниши. Его свечение стало ярче — теперь она видела, что внутри него что-то движется. Маленькое. Беспомощное. Как эмбрион.

— Скажи правду, Агата, — голос отца обволакивал её, проникал под кожу, холодил затылок. — Скажи то, что ты думала, когда та девочка умерла в больнице. Та, которую ты пыталась спасти. Скажи, что ты почувствовала на самом деле.

— Я пыталась её спасти, — сказала Агата сквозь зубы. — Я сделала всё, что могла.

— Неправда. — Голос стал громче. Ближе. — Ты не сделала всего. Ты могла использовать фамильное проклятие. То самое, которому я тебя учил. Ты могла перенаправить болезнь на кого-то другого. На медсестру. На санитара. На случайного прохожего. Но ты не стала. Потому что ты...

— Заткнись.

— ...потому что ты хотела, чтобы она умерла.

Подвал качнулся. Или это Агата покачнулась? Зажигалка выпала из пальцев, но не погасла — просто лежала на полу, освещая снизу лицо Агаты, которое сейчас было белее мела.

— Я не...

— Хотела, — прошипел голос. — Ты хотела, чтобы она умерла. Потому что если бы она выжила, тебе пришлось бы признать, что магия Корнуоллов может исцелять. А если магия Корнуоллов может исцелять — то всё, чему учил тебя отец, было злом. И тогда тебе пришлось бы признать, что твоё детство, твоя боль, твой шрам на ладони — всё это было не «воспитанием характера». Это была пытка. Бессмысленная. Жестокая. Пытка ребёнка.

— Замолчи, — прошептала Агата. Слёзы жгли глаза, но она не могла их смахнуть — руки дрожали.

— Признай это, — голос торжествовал. — Признай, и ключ станет твоим. Или убирайся. Третьего не дано.

Агата закрыла глаза.

И сказала то, что никогда не произносила вслух. Даже себе. Особенно себе.

— Я могла её спасти.

Тишина. Даже шёпот затих.

— Я могла использовать проклятие. Я знала как. Отец научил меня. Но я не стала. Не потому что это было неправильно. А потому что... — голос сорвался. — ...потому что я боялась. Боялась, что если я это сделаю, то стану им. Стану такой же, как он. И я позволила ей умереть. Я выбрала себя.

Слёзы потекли по щекам. Агата не вытирала их.

— Это моя самая страшная мысль, — сказала она. — Я могла её спасти. И не спасла. Потому что испугалась стать чудовищем. Но, возможно, я уже была им. Возможно, я всегда им была.

Ключ в нише вспыхнул. Ослепительно. На мгновение подвал залило светом — и в этом свете Агата увидела, что никакого голоса не было. Был старый, рассохшийся череп в углу, опутанный цепочками полуистлевших рун. Остаточное заклинание. Психопроектор. Бабушка действительно заперла здесь отца — его последнюю, самую ядовитую мысль.

Свет погас. Ключ лежал в нише, теперь уже не пульсирующий, а ровно светящийся, тёплый, как уголёк. Агата протянула руку — и на этот раз он не отпрянул.

Но в тот же миг пол под ней дрогнул.

— Ты думала, что это всё? — голос отца вернулся, но теперь он звучал иначе. Громче. Яростнее. — Ты думала, что признание освободит тебя? Нет. Оно тебя похоронит.

Стены подвала пошли трещинами. Из щелей хлынула чёрная жижа — та самая, что капала с колосьев на поле Уильяма. Гниль-трава. Или что-то похуже. Она растекалась по полу, шипела, пузырилась и тянулась к ногам Агаты.

Она попыталась бежать, но ступеньки, по которым она спустилась, исчезли. Оконный проём — тоже. Остался только гладкий камень и жижа, поднимающаяся всё выше.

Галлюцинация. Это должна была быть галлюцинация.

Но запах был настоящим. И холод, ползущий по щиколоткам, — тоже.

— Никт! — крикнула она мысленно, сама не зная, почему. — Помоги!

И услышала ответ — прямо в голове, чёткий, как удар колокола.

«Наконец-то. Я уж думал, ты никогда не позовёшь. Слушай внимательно, ведьма-неудачница. У нас мало времени».

Голос Никта был совсем не таким, как в реальности. Никакого сарказма. Никаких колкостей. Только сталь.

«То, что ты видишь — не галлюцинация. И не реальность. Это междумирье. Твой отец привязал своё заклинание к пограничному пространству. Ты не в подвале. Ты внутри собственного разума. И он пытается тебя утопить».

— Как мне выбраться?

«Доверься мне. Я проник в твоё сознание через кровную связь. Я вижу выход. Но ты должна идти туда, куда я скажу. Даже если тебе покажется, что это неправильно. Даже если будет страшно. Ты поняла?»

— Да.

«Тогда шагни в жижу».

— Что?!

«Шагни. В. Жижу. Это не Гниль-трава. Это твой страх. Он не может тебе навредить, пока ты его не боишься. Перестань бояться — и он исчезнет».

Агата посмотрела на чёрную массу у своих ног. Та уже поднялась до колен. Холод был невыносимым. И пахло от неё — пахло подвалом. Отцовским подвалом. Крысами. Кровью.

— Я не могу.

«Можешь. Ты — Корнуолл. Ты пережила детство с этим человеком. Ты пережила трибунал Ковена. Ты пережила смерть той девочки, хотя до сих пор не простила себя. Какая-то лужа тебя не убьёт. Шагай. Сейчас. Живо».

Она шагнула.

Жижа расступилась. Не просто расступилась — она отпрянула, как отпрянула бы вода перед раскалённым железом. Под ногами снова оказался каменный пол. А впереди — проход. Узкий. Тёмный. Но — проход.

«Молодец», — сказал Никт. «Теперь беги. Но аккуратно. Твой отец расставил ментальные ловушки. Их три. Первая — гнев. Вторая — вина. Третья... ну, третью ты увидишь сама. Я проведу тебя через них. Слушай мой голос».

Агата побежала. Или ей казалось, что бежит — в этом странном пространстве, где стены дышали, а пол под ногами был то твёрдым, то вязким. Вокруг мелькали образы: её детская комната, лицо матери (размытое, она почти не помнила), бабушкины руки, перебирающие травы. Отец на пороге. Нож. Кровь на ладони.

— Первая ловушка: гнев, — сообщил Никт. — Сейчас ты увидишь что-то, что тебя разозлит. Не поддавайся.

Перед ней возник образ: Уильям. Он стоял на том самом поле, среди чёрных стеблей, и смотрел на неё. А рядом с ним стояла женщина — высокая, красивая, с рыжими волосами. Она держала его под руку и смеялась.

— У него кто-то есть, — прошептал голос отца. — Ты думала, он ждал тебя тридцать лет? Наивная. Ты для него — просто старая ведьма, которую прислали разобраться с болотной тварью. Не более.

Агата сжала кулаки.

— Не слушай, — резко сказал Никт. — Это иллюзия. Твой отец знает, что ты почувствовала к этому человеку. Он использует это. Проходи мимо.

Она прошла.

— Вторая ловушка: вина, — голос Никта стал напряжённым. — Это будет сложнее.

Девочка. Та самая. Из больницы Сент-Мэри. Она сидела на больничной койке, болтала ногами и смотрела на Агату. Глаза у неё были живые. Не потухшие.

— Ты могла меня спасти, — сказала она. — Но не стала.

— Я знаю, — прошептала Агата. — Прости меня.

— Я не могу тебя простить. Я мертва.

— Знаю. Но мне всё равно жаль. И мне жаль не потому, что я хочу, чтобы ты меня простила. А потому что ты заслуживала жить.

Девочка наклонила голову набок. Улыбнулась — грустно, совсем по-взрослому. И исчезла.

«Хорошо», — сказал Никт. «Очень хорошо. Ты прошла вину. Осталась третья ловушка. Самая опасная. Правда».

— Правда? Я уже призналась в самом страшном.

«То была не вся правда. Только часть. Отец хочет, чтобы ты призналась в том, чего даже сама о себе не знаешь».

Туннель кончился. Агата стояла перед зеркалом — высоким, старинным, в потускневшей раме. В зеркале отражалась она. Но не та, какой она была сейчас. Та, какой она могла стать.

Ведьма. Настоящая. Без блокировок. Без моральных норм. Без сомнений. В чёрном платье. С волшебной палочкой в руке. С глазами, в которых не было ничего человеческого.

— Это ты, — прошептал голос отца. — Настоящая. Та, кем ты должна была стать. Та, кого я пытался из тебя сделать. Признай: ты хочешь этого. Хочешь снять блокировку. Хочешь вернуть магию. И тебе плевать, какой ценой.

Агата смотрела на своё отражение. И чувствовала — впервые за много лет — настоящий, жгучий, почти непреодолимый соблазн. Да, она хотела этого. Хотела власти. Хотела силы. Хотела, чтобы никто больше не мог ей указывать — ни Ковен, ни отец, ни изгородь, ни кто-либо ещё.

— Признай это, — требовал голос. — Признай — и ключ откроет тебе не только особняк. Он вернёт тебе магию.

— Агата, — голос Никта был тихим. — Это последняя ловушка. Я не могу тебе подсказать. Ты должна решить сама. Но помни: правда не в том, чего ты хочешь. Правда в том, что ты выбираешь.

Агата долго смотрела в зеркало. Потом сказала:

— Я хочу этого. Да. Хочу вернуть магию. Хочу быть сильной. Хочу, чтобы меня боялись. Это правда.

Отражение улыбнулось. Протянуло руку из зеркала.

— Но, — продолжила Агата, — я больше не хочу быть тобой. Я не хочу быть твоей дочерью. Я не хочу, чтобы моя сила строилась на чужой боли. И если ценой магии будет чья-то жизнь — пусть лучше я останусь беспомощной. Это тоже правда. И она важнее.

Зеркало треснуло. Отражение закричало — высоким, нечеловеческим голосом. А потом разлетелось на тысячу осколков.

И Агата очнулась.

Подвал. Настоящий. С зажигалкой на полу. С черепом в углу. С ключом в руке — тёплым, живым, пульсирующим в такт её сердцу.

Но стены тряслись по-настоящему. С потолка сыпалась труха. Чёрная жижа — на этот раз реальная, а не ментальная — сочилась из щелей между камнями. Подвал обваливался.

— Никт! — крикнула она уже вслух.

— Не ори, — раздалось из темноты. — Я здесь. Ползи к дальней стене. Там лаз.

— Какой лаз?!

— Корневой. Изгородь. Она проникла в подвал через щели в кирпичной кладке. Эта проклятая колючка, кажется, всё-таки решила тебя спасти. Не спрашивай почему — у меня у самого нет ответа.

Агата поползла. Камни падали, грязь заливала лицо, но она ползла, сжимая в одной руке ключ, а другой цепляясь за выступы. В дальней стене действительно зиял пролом — не пролом даже, а сеть трещин, в которые вгрызлись толстые, узловатые корни терновника. Они шевелились, выламывая кирпичи, длинные шипы царапали камень с противным скрежетом.

— Давай! — прошелестел знакомый голос. Изгородь. — Я тут себе все корни переломала, пока до тебя докапывалась! Шипы обломала! А они, между прочим, не отрастают заново, ты в курсе?!

— Спасибо! — выдохнула Агата, хватаясь за ближайший корень.

— «Спасибо» она говорит! Ты мне новые шипы отрастишь, ведьма! Из своих. Заклинанием. Когда магию вернут. Я это запомню!

— Договорились!

Корни подхватили её, потащили вверх, через грязь, камни и глину. На мгновение она увидела свет — тусклый, болотный, но живой.

А потом провалилась в темноту.

---

Очнулась она в незнакомой комнате.

Пахло сушёными травами, старым деревом и чем-то ещё — сладковатым, как луговой мёд. Под головой была подушка. На теле — чужой, грубо связанный плед. За окном — серый, туманный свет. Не день и не ночь. Сумерки.

— Очнулась, — произнёс тихий голос с хрипотцой.

Агата повернула голову.

Сибил Стоун сидела на подоконнике, поджав под себя ноги. В руках она держала кружку с чем-то дымящимся. Пепельные волосы были распущены. Козьи зрачки смотрели спокойно, без удивления.

— Как я...

— Изгородь тебя вытащила, — сказала Сибил. — Буквально выплюнула на моём пороге. Я как раз вышла проверить, не идёт ли дождь. А тут ты. Вся в грязи. В крови. С этой штукой в руке.

Она кивнула на тумбочку у кровати. Там лежал ключ — всё ещё светящийся, но теперь мягко, ровно, как ночник.

— И с этим на плече, — добавила Сибил, указывая пальцем в угол комнаты.

Агата скосила глаза.

Никт висел на спинке стула вниз головой, зацепившись хвостом за перекладину, и делал вид, что спит. Но один глаз — зелёный, светящийся — был приоткрыт.

— Ты проник в мой разум, — сказала Агата.

— Ты попросила, — ответил Никт, не открывая глаз. — Я помог. Кстати, должна мне ответ на один вопрос. Таков был уговор.

— Позже.

— Разумеется. У тебя всегда «позже». Твоя прабабка тоже так говорила. И знаешь, что случилось? Она умерла, а я так и не получил ответа. Не будь как прабабка, Агата. Отвечай на вопросы вовремя.

Сибил спрыгнула с подоконника, подошла к кровати и протянула Агате кружку.

— Выпей. Это ромашка и кое-что ещё. От головы помогает.

Агата взяла кружку. Их пальцы на мгновение соприкоснулись — и она снова почувствовала этот странный холодок узнавания. Как тогда, на пороге «Верескового уюта».

— Спасибо, — сказала она. — Зачем ты мне помогаешь? Ты меня даже не знаешь.

Сибил улыбнулась — едва заметно, уголками губ.

— Ты помогла моему отцу. Тридцать лет назад. Не стала губить его урожай. Элинор Мрачнокорень тогда хотела твоими руками разорить Маллоузов. А ты отказалась.

— Твой отец? — Агата нахмурилась. — Уильям сказал, что у него нет детей.

— Он не мой отец, — Сибил отвернулась к окну. — Я оговорилась. Неважно. Главное — ты здесь. И ключ у тебя. И кажется, ты — единственная, кто может остановить то, что идёт с болота.

— Ты знаешь, что это?

Сибил смотрела в туман за окном.

— Я знаю, — тихо сказала она, — что оно охотится на детей из старых семей. И что следующая жертва — я. Потому что Мрачнокорни свою уже отдали. Маллоузы — следующие. А я живу рядом с Маллоузом. Это... привлекает внимание.

Она обернулась. Козьи глаза блестели в полумраке.

— У нас мало времени, Агата Корнуолл. Очень мало. Ты нашла ключ. Теперь тебе нужно открыть особняк и найти дневники Морвенны. Потому что только она знала, как запечатать Жнеца. И только ты можешь это повторить.

— Но у меня нет магии.

— Магия — не то, что ты делаешь, — сказала Сибил словами, которые Агата уже слышала. — Это то, что ты есть. Твоя бабушка знала это. И ты тоже знаешь. Просто забыла.

В углу зашуршал крыльями Никт.

— Ну что, — сказал он, — особняк, дневники, древнее зло, девочка с козьими глазами, ведьма без магии и я — бессмертный саркастичный фамильяр-неудачник. Похоже на начало очень плохой шутки.

Агата сделала глоток из кружки. Ромашка. И что-то ещё. Тёплое. Успокаивающее.

— Когда выдвигаемся? — спросила она.

— Как только сможешь стоять на ногах, — ответила Сибил.

— Тогда я уже могу.

Она откинула плед и встала. Комната качнулась, но устояла. Никт перепрыгнул с вешалки на её плечо — на этот раз она почти не вздрогнула.

— К особняку? — спросил он.

— К особняку, — подтвердила Агата.