Глава 3: Глава 2, в которой я рассказываю о том, как оказалась не на своем месте
Глава 2, в которой я рассказываю о том, как оказалась не на своем месте
76
2
Если бы меня спросили, каким образом я столько лет проторчала на этой работе и при этом не сошла с ума, то я точно бы сразу не нашлась с ответом. Но намного чаще у меня интересовались, почему я до сих пор не нашла себе другое, более адекватное место, и этот вопрос не давал мне покоя. Порой требуется немало времени, чтобы осознать, а на своем ли месте ты находишься. Вот и мне пришлось долго работать и сталкиваться с разными так называемыми рабочими моментами, прежде чем я осознала, что работа в школе мне не подходит.
Я никогда не планировала и не хотела работать в школе и как-то связывать с ней свою дальнейшую жизнь. Однако порой случаются события, которые способны одномоментно перечеркнуть все наши планы. Так произошло и со мной. Накануне окончания школы у меня произошла целая череда подобных событий, которые наслаивались друг на друга, словно образуя громадный снежный ком, и сильно повлияли на то, во что впоследствии превратится моя жизнь в ближайшие пятнадцать лет.
За два месяца до праздника последнего звонка и начала экзаменов трагически погибает мой отец, который работал в конторе ритуальных услуг и помогал организовывать похороны. Очень непростая работа во всех отношениях. Когда он только начинал, я была в ужасе от всех этих разговоров про его клиентов. Например, про то, как одни люди хотят сделать все дешевле или вообще ничего не платить, или как кого-то обманули в тот момент, когда человек был очень уязвим из-за утраты. Папа показывал каталоги гробов, приносил разную литературу, посвященную традициям похорон, также иногда брал меня с собой в морги и крематории. Мы с ним побывали на разных московских кладбищах, почти как на экскурсиях. Не могу сказать, что мне сильно все это было интересно, но страх постепенно ушел, а кругозор стал шире. Да и мои одноклассники были в недоумении, когда увидели, как меня пару раз подвозили в школу на катафалке из отцовской конторы.
— Крутая ты, — говорил мне, громко гогоча, кто‑то из парней.
Я ничего на это не отвечала, но вежливо просила его помолчать, потому что понимала, что есть вещи, над которыми не смеются.
Смерть отца пришлась на весенние каникулы. Все обрушилось внезапно, словно обухом по голове. Ни для кого не было секретом, что в ритуальном бизнесе жесткая конкуренция, которая нередко заканчивается печально: новеньких просто убирают более матерые «волки», которые чуть ли не всю жизнь положили на эту работу и знают то, чего простому обывателю лучше вовсе не знать.
Когда мне сообщили о произошедшем, я не могла ни думать, ни сосредоточиться. Но хуже всего пришлось маме, потому что после того, как ее пригласили на опознание, и она увидела все своими глазами, внутри у нее что-то заклинило, и она стала потихоньку сходить с ума. Бедная мама так и не смирилась со смертью папы до самой своей кончины.
Два последних школьных месяца пролетели со скоростью высокоскоростного поезда. ЕГЭ я сдавала как в тумане, и спустя какое-то время вообще забыла, что сдавала такие экзамены. Словно все это было не со мной. Как бы то ни было, мое поколение попало как раз на тот период, когда ЕГЭ только появился. Все три экзамена я сдала нормально, но баллов у меня было не особо много по сравнению с другими учениками, о чем я узнала, когда начала пытаться куда-то поступить.
Мы с мамой обивали пороги институтов и терпели неудачу за неудачей. Меня нигде не хотели брать. Где-то не хватало баллов, где‑то я не сдавала нужный для конкретного вуза предмет, а где-то уже мест не было, или оплата была неподъемная. А о бюджетном месте и речи быть не могло.
Мы провозились так почти до конца августа, когда основной поток студентов уже был принят. И тогда мы, словно побитые собаки, пришли к стенам моей школы, в которой я проучилась с седьмого по одиннадцатый классы. Все дело было в том, что при школе теми же учредителями был создан маленький институт с единственным факультетом – экономическим. Меня как выпускницу школы взяли без колебаний. Да и проходной балл ЕГЭ у меня был достаточный. Также при школе мне предложили подработку, и я пошла учиться и работать, потому что надо было вставать на ноги и адаптироваться к взрослой самостоятельной жизни.
Сначала, пока я училась, ко мне относились мягко и с пониманием. Говорили, что раз я – студентка, то учеба должна идти в первую очередь, а только затем уже подработка. В первой половине дня я ходила на пары, и, как только они заканчивались, поднималась на второй этаж, где мне тут же давали несложные поручения. Например, напечатать какой-нибудь текст или отнести корреспонденцию на почту. Я все это выполняла и получала небольшие, но хоть какие-то первые самостоятельно заработанные деньги, на которые я начала сама содержать свою единственную и горячо любимую кошку Жюли, которую я взяла крошечным котенком от кошки моей одноклассницы. Жизнь тогда казалась почти нормальной. Не той, о которой я мечтала, но вполне приемлемой. Бывало даже призрачное ощущение, что все налаживается, но это было не так.
Стоило только моей учебе закончиться, и меня с новоявленным дипломом о высшем образовании просят остаться работать в школе, но уже полный день. Я, конечно, по наивности своей согласилась, потому что тогда тупо не знала, кем мне идти работать. Сотрудницей какого-нибудь банка или налоговой службы я себя никогда не видела. И вообще все, что было связано с так называемой офисной работой, меня не привлекало. И как только я стала работать полный день в частной школе, все изменилось.
Решено было оформить меня секретарем, потому что ничего другого для меня нельзя было придумать. Рабочее место мне изначально выделили в одном из помещений приемной – в самой дальней комнатке, где еще стояли два принтера и ксерокс. А потом, когда Мария Александровна, в обязанности которой входило присутствовать в приемной и отвечать на телефонные звонки, ушла в декрет, меня, даже не спросив, как я к этому отношусь, загнали в эту самую приемную. Когда я снова пыталась сесть в привычном помещении, которое уже привыкла считать своим «кабинетом», по указке Любови Павловны ко мне кто-нибудь подходил и говорил: «Ника, сядь в приемной» или «Ника, место в приемной не должно быть пустым. Пересядь туда». А в один прекрасный момент наш техник просто взял и убрал компьютер из дальней комнаты. Мне пришлось смириться и привыкать сидеть в приемной, где меня было видно всем, кто заходил на второй этаж.
Ко всему прочему меня начали гонять в хвост и в гриву, давали кучу разных поручений, не разъясняя при этом мои обязанности. Потом начали задерживать после конца рабочего дня, а также названивать в выходные. Звонил либо кто-то по заданию Любови Павловны с тем, чтобы попросить меня срочно с ней связалась, либо же звонила сама Любовь Павловна с поручением срочно кого-то вызвонить и связать с ней. Я сначала терпела, потому что думала, что так надо, что все это в порядке вещей. Но было еще одно обстоятельство, которое не давало мне трезво взглянуть на сложившиеся отношения с начальством.
Все дело было в моей маме, душевное состояние которой начало постепенно ухудшаться. Сначала я этого не замечала, а потом, когда ее действия стали терять какую-либо логику, я поняла, что испытываю тревогу. А потом у мамы начались припадки, которые высасывали из нее все силы, и она почти всегда спала, а когда просыпалась, могла долго находиться в прострации, ни с кем не разговаривая.
Меня все это приводило в ужас настолько, что иногда не хотелось возвращаться домой, где я стала жить как на пороховой бочке. Бабушка же вела себя как-то странно, постоянно повторяя, чтобы я не приставала к матери. А я и не приставала, так как не могла даже толком заговорить с ней, потому что до одури пугалась ее состояния. Я не знала, как мне себя вести. А стоило мне обратиться к бабушке и высказать хоть капельку негодования, она начинала беспощадно песочить мне мозги. Она сетовала на то, что я забываю о том, насколько ей нелегко. От окончательного разрыва спасло появление в тот период еще одной кошки в доме, которую передали в дар из отцовской похоронной конторы, где для ловли мышей давно держали несколько черных кошек бомбейской породы.
Мне сложно вспоминать этот период своей жизни, когда я, будучи уже относительно взрослым человеком, все чаще ощущала себя потерянным маленьким ребенком, который куда-то бежит, вот-вот споткнется и провалится в пропасть. А мама тем временем из-за своего состояния стала часто и очень серьезно болеть и дважды оказывалась в больнице.
В связи со сложившимися семейными проблемами я замкнулась в себе настолько, что не заметила, как попалась на крючок Любови Павловны, которая, словно виртуозный кукловод, своевременно потянула за веревочки. Звонки по выходным продолжались все чаще и становились агрессивнее. Когда я интуитивно начинала колебаться, Любовь Павловна говорила, что я еще молодая, что меня можно всему обучить и что я не могу так сильно уставать. Когда она еще несколько раз выдала что-то подобное, на периферии моего сознания замелькали первые проблески мысли о том, что здесь что-то не так. То, что происходило, было ненормальным.
Когда мамы не стало, я до последнего отказывалась этому верить. Как бы мне ни было страшно, я все равно где-то в глубине души верила, что она поправится, придет в норму, и все у нас снова будет хорошо. Но этого не случилось. Печальную весть мне сообщила бабушка, как только я вечером перешагнула порог нашего жилища – в день, когда наступило католическое Рождество… Слезы хлынули бурным потоком, и я не пыталась их унять, потому что в них было все, что накопилось за это время. Мы похоронили маму в преддверии нового 2020 года.
Я не знаю, как я это пережила, но я старалась окончательно не впадать в депрессию. Также я старалась поддерживать бабушку и помогать ей как могла и пообещала себе не обижаться на нее. Особо теплых отношений между нами так и не сложилось. Но я неожиданно для себя осознала, что ребенок, который потерял мать – это тяжело, но мать, которая потеряла дочь – это очень страшно, потому что в лучшем случае по закону жизни сначала уходят родители, а не дети… Я поняла для себя эту истину, и каждый раз, когда бабушка говорила что-то, что меня раздражало или задевало, я старалась не раздувать из этого конфликт. Вспоминались и положительные моменты. В конце концов именно она привила мне любовь к чтению и научила меня понимать и разбираться почти в любой литературе. Моя бабушка, большую часть жизни проработавшая в Исторической библиотеке, расположенной в Старосадском переулке, всегда любила сравнивать себя с Павкой Корчагиным, но я-то знала, что бывают у нее моменты, когда ей самой нелегко, только она этого никогда не показывала.
Прошло чуть больше двух месяцев. Я постепенно оправлялась от горя и втягивалась в работу. Ко мне старались не приставать как дети, так и взрослые, потому что знали и сочувствовали. Такая информация у нас расходилась быстро. К тому же внимание большинства было смещено… В новостях все больше и больше упоминался и активно обсуждался какой-то новый вирус, получивший наименование COVID-19, который стремительно распространялся по всему миру.
— Единственное место, куда он пока не добрался — это Папуа — Новая Гвинея, — сказал как-то Егор Борисович, и все улыбнулись, включая меня.
Но как только вирус дошел до Москвы, и число заболевших в течение недели стремительно взлетело вверх, в школе состоялось срочное родительское собрание, и решено было вводить смешанное обучение – кто-то учился дома, и с такими учащимися учителя работали, подключаясь к ним через Интернет на школьных компьютерах, а кто-то по-прежнему посещал школу, и у них все проходило как прежде. Некоторое время мы работали в таком смешанном режиме, а потом всех нас отправили по домам. Школа опустела, на улицах не было видно ни души. Мир как будто замер.
Мне понравилось работать дома. Я была среди тех, кто быстро приспособился к новым условиям. Параллельно с работой можно было сколько угодно читать и рисовать. Звонки были, но нечастые, так как людей было много, и Любовь Павловна не могла звонить одновременно всем. А постоянно проводить по связи групповые совещания тоже было невозможно, потому что надо было стараться сохранить школу, ведь мы жили в неизвестности, никто не знал, когда мы снова выйдем на работу.
Около двух месяцев я сидела в своей квартире, и впервые за долгое время чувствовала что-то похожее на покой. Но потом и это наскучило. Постоянно находиться дома, никуда не выходить, не видеть друзей и знакомых, оказалось не так уж и здорово. Да и нехорошо это, когда между домом и работой стираются границы… И когда ограничения наконец стали снимать, люди начали возвращаться в цеха, кабинеты и офисы, все искренне радовались, тепло приветствуя друг друга. Коллеги улыбались, смеялись, делились новостями. Все начало налаживаться, но не для всех. Какие-то ученики ушли, потому что их родители потеряли работу и не смогли больше платить за обучение. Кто-то из сотрудников тоже не вернулся на работу. Потребовалось чуть больше года, чтобы школа оправилась после всего, что было.
А потом произошла одна до омерзения неприятная история, которая очень сильно меня подорвала и долго не отпускала. Но в то же время именно она и всколыхнула во мне неистовую ярость, которая впоследствии придала мне сил для борьбы за себя и свои личные границы.
В школе появилась новая интересная сотрудница, с которой я постепенно сдружилась. У нее было очень много разных влиятельных знакомых, поэтому некоторые наши коллеги пытались набиться к ней в друзья ради этих связей. Но всем она предпочла меня, и нам всегда было о чем поговорить. А после работы мы ждали друг друга, чтобы вместе идти до автобусной остановки. А раз в неделю ходили в кафе, где она всегда заказывала себе кофе, а я – какао.
Вдруг ни с того ни с сего мне устроили подставу. Я не хочу вспоминать подробности. Скажу только, что меня обвинили в том, чего не было. Одна наша коллега, которая в то время активно работала с Любовью Павловной в качестве личного секретаря, подала все так, словно я мешаю рабочему процессу и сама не работаю. Якобы какие-то родители заметили и пожаловались Любови Павловне, что под боком у директора вместо работы творятся какие-то посиделки. Это было ложью. И когда я стала все отрицать, мне не поверили. Или не захотели верить. Мою подругу, ни слова не объяснив, перевели на другой этаж, а меня оставили в приемной. И с тех пор я какое-то время стала как будто невидимой. Со мной здоровались, но за спиной шептались. Поддержало меня всего пара человек среди учителей, которые так же, как и я не поняли, на каком основании со мной так поступили, учитывая все те годы, которые я отдала этой школе.
Выяснив правду о том, кто в итоге все это устроил, я встала в жесткую оборонительную позицию. Выполнив в течение дня всю работу, я собиралась и шла домой. Бабушке я говорила, что плохо себя чувствую, возможно, заболеваю. Если мне звонили в выходные, я не брала трубку. Если меня пытались задержать в конце рабочего дня, я невозмутимо прощалась и говорила, что у меня запись к врачу. Сначала меня пытались как-то образумить, но я сочиняла на ходу, что мне надо было забрать инструменты для ремонта, что из Петербурга гости рано утром приехали. И даже один раз отключила телефон на целый день и сказала, что он был в ремонте. Одно время меня упрекали, что вся команда администраторов работает в выходные, а со мной что-то случилось, и вообще со мной стало сложно. А мне было все равно. Я перестала бояться…
Предательство Любови Павловны и ее прихвостней сделало больно, но в то же время дало мне пинок, от которого я наконец прозрела и увидела свою жизнь со стороны. Приемная, документы, звонки, ученики и их родители. Прошло почти пятнадцать лет. И ничего не стало лучше. И самое главное — зарплата не повышалась, а должность моя не предполагала никакого роста Как будто я застряла в болоте, и оно мучительно засасывало меня все глубже…
Осознав, что здесь мне ничего не светит, я начала предпринимать первые попытки найти новую работу, пока еще были силы. Я довольно быстро овладела основами графического дизайна и меньше чем за полгода получила второе высшее образование в этом направлении. Это была единственная из современных специальностей, которая мне действительно нравилась. Я могла сидеть часами, подбирая цвета и линии, создавая что-то из ничего. Больше всего мне нравилось делать логотипы, потому что в них должен быть какой-то скрытый смысл, они должны олицетворять своих хозяев.
Я пробовала рассылать резюме, звонить в студии дизайна, но ничего не получалось. Конкуренция в этом направлении зашкаливала, и искали активных, амбициозных и готовых работать сутками за копейки.
Когда полгода ушли впустую и устроиться так и не удалось, я начала искать что-то похожее на то, в чем уже имела опыт. Но помимо работы с документами требовалось помогать руководителю, организовывать какие-то встречи, что-то заказывать для офиса. И везде хотели стрессоустойчивых, коммуникабельных и амбициозных. Последнее слово меня нереально начало бесить… А чаще всего на глаза попадались объявления про разных менеджеров в сфере продаж, про продавцов-кассиров в известных продуктовых магазинах, а также про сотрудников пунктов выдачи товаров с маркетплейсов.
Я читала эти объявления и понимала, что это все не про меня. Я – интроверт и не умею улыбаться на публику и продавать себя. Мне нужно тихое место, где можно делать свою работу. И где не надо быть звездой. Но таких мест не было. Или они были, но туда брали кого-то другого.
Каждая неудача замыкала меня еще сильнее. Я переставала верить, что что-то получится, и тихо грустила в одиночестве. И спасалась тем, что любила: заботилась о кошках, читала одну книгу за другой и рисовала много маленьких эскизов. Иногда это были какие-то сцены из прочитанного.
Несмотря на то, что я в последнее время очень вымоталась от всех пережитых потрясений, о здоровье своем я все равно продолжала заботиться. Близилось время планового визита к аллергологу. К Елене Александровне Лазаревой я обычно ходила два раза в год, каждую весну и каждую осень, когда аллергия обострялась сильнее всего. Но у меня была круглогодичная аллергия, и без наблюдения и советов специалиста было бы совсем худо.
Я записалась на прием в утренние часы субботы и умудрилась прийти на полчаса раньше, хотя не была ранней пташкой. В коридоре почти никого не было, что тоже меня очень удивило. Судя по всему, другие пациенты решили выспаться в выходной день и потом уже посетить поликлинику. Так как я оказалась первым пациентом в очереди, меня скоро позвали на прием.
Кабинет, в который я вошла, был небольшим, но по-своему уютным. В нем было все необходимое. На стенах висели плакаты, посвященные разным видам аллергии, на столе стоял компьютер, где уже была загружена моя медицинская карта. Елена Александровна, изящная женщина лет сорока с добрыми глазами, с красивыми большими ресницами, наблюдала меня где-то с 2015 года, еще со студенческих времен. Она сначала была озадачена моей аллергией и ее проявлениями, но постепенно присматривалась, наблюдала, сравнивала результаты анализов, давала полезные рекомендации, потому что аллергия не лечится, к ней приспосабливаются и держат ее под контролем.
Я сидела напротив Елены Александровны, держала в руках памятку об ингаляциях и слушала рекомендации по новым антигистаминным, которые мне предстояло начать принимать.
— И постарайтесь меньше нервничать, потому что стресс все усугубляет.
— Меньше нервничать, — монотонно повторила я. — Это сложно...
Она подняла голову:
— У Вас что-то случилось?
Я пожала плечами. Сначала хотела сказать, что все нормально, но что-то в её внимательном, ненавязчивом взгляде заставило меня сказать правду.
— Я не знаю. Мне очень тяжело, потому что я поняла, что мне не подходит моя нынешняя работа…
Конечно, наблюдая меня столько лет, Елена Александровна знала, что я работала в школе.
— И я уже на протяжении двух последних лет пытаюсь сменить работу, но у меня ничего не получается. Понимаете, я чувствую, что выгорела на этой треклятой работе, и вдобавок ко всему выгорела от всех этих бесконечных попыток найти другую работу… И как бы мне ни было стыдно в этом признаться, я чувствую, что сдаюсь и опускаю руки. Мне ничего не хочется, у меня внутри пустота… Мне даже кажется, что я врала сама себе, когда думала, что хочу заниматься графическим дизайном и чего-то в этой области добиться…
Во время моего монолога Елена Александровна ни разу не отвлеклась, и взгляд ее был по-прежнему устремлен на меня.
— И самое страшное, что мне ничего не интересно. В плане работы. Мне не интересна сфера продаж, я никогда не интересовалась офисной работой, медицина всегда была чем-то далеким. Я очень боюсь, что всю жизнь проторчу в этой школе, а мне настолько здесь тоскливо. Я каждый день сижу в приемной, отвечаю на звонки, заполняю бумаги. И это все. Никакого развития, никакой радости. Я пробовала сменить работу, но у меня ничего не получилось. Я в тупике и не знаю, как мне из него выйти…
Она помолчала, отложила ручку и стала внимательно всматриваться в меня.
— Можно я задам вам один вопрос? – вдруг нарушила тишину Елена Александровна. — Он не по медицинской части, и Вы можете не отвечать, если не хотите, но тем не менее.
— Можно.
— Что Вы больше всего любили в детстве? Что наполняло вас восторгом, вдохновляло? Может быть, давало чувство защищенности и уверенности в себе?
Я замерла. Вопрос был простой, но неожиданный. И ответ на него пришел сам собой. Не из головы, а откуда-то из глубины.
— Тепловоз ЧМЭ3.
Она чуть улыбнулась:
— Тепловоз? А у Вас есть его фото?
Я немного смутилась, но все-таки достала телефон, открыла в нем галерею изображений и начала листать, пока не нашла нужную фотографию. На снимке отчетливо просматривался кузов тепловоза. В окне его кабины чуть расплывчато виднелась моя физиономия. Лицо едва считывалось, но даже это не могло скрыть того факта, насколько счастлива я была. Как будто оказалась на вершине мира.
— В детстве каждое лето я приезжала к дедушке в Ейск. Однажды он договорился с машинистом, и меня пустили в кабину. Мы даже катались на этом тепловозе вдоль берега моря. И это самое счастливое воспоминание детства. Я очень хотела научиться управлять тепловозом, чтобы возить составы… Когда я оказалась в кабине, я впервые почувствовала, что я на своем месте, что это мое…
— Вот и ответ на ваш вопрос, — сказала она с улыбкой. — А наличие у вас этих фотографий только подтверждает его. Вы не просто любите. Вы светитесь, когда сейчас про все это говорите. И вы всегда это знали, но боялись себе признаться или не разрешали себе этого.
Я подняла на нее глаза. В горле стоял ком.
— И что мне с этим делать?
— Для начала разрешите себе принять эту часть вас. Вы не просто кто-то. Вы — человек с интересным внутренним миром, который любит поезда. И, может быть, это не просто любовь, а призвание. А призвание – это такая вещь, которая не ждет подходящего момента. Оно просто есть. И если его не слушать — станет только хуже. Почти как аллергия в период обострения.
Я молча смотрела на фото в телефоне.
— Спасибо, — сказала я наконец.
— Не за что. Помните, что Вы сами все это сказали, а я только задала пару вопросов, — сказала на прощание Елена Александровна.
Ее слова еще долго звучали в моем сознании. Весь день я думала о нашем разговоре. В памяти вдруг всплывали смутные картины из детства.
Придя домой, я нашла свою коробку для особых случаев, в которой хранила книгу З.Х. Нотика «Тепловозы ЧМЭ3. Пособие машинисту» и стопку фотографий, часть из которых в отсканированном виде хранилась в памяти моего телефона. Это те самые снимки, которые сделал для меня дедушка. На одной фотографии я стояла на переднем плане на фоне проносившегося на полном ходу тепловоза с полувагонами, на другой – позади меня стояли сразу два локомотива. На третьей – был запечатлен момент, как я забралась по ступенькам на площадку около большого капота.
Просмотрев все фотографии, я аккуратно отложила их в сторону и взяла книгу. Открыв ее на разделе «Уход за тепловозом», я нашла свой детский рисунок, который я сделала во время одной из поездок. На душе у меня потеплело. Впервые за долгое время я чувствовала, что, может быть, еще не все потеряно. Словно сама судьба посылала мне знак.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!