Глава 1: ***

Шум дождя за окном разбудил Аристотеля раньше положенного. Он был крайне недоволен тем, что только-только начавшийся сон прервался, поэтому яростно сбросив с себя тяжелое одеяло, подошел к окну, чтобы посмотреть на плывущий силуэт за окном. Его рука задержалась на занавеске, трогая запылившуюся жесткую ткань. Их давно пора было постирать, подумал Аристотель. Оставив покойником висеть ткань там, где и положено, он поплелся в ванную комнату.

Светодиодная лампа мерно мигала на потолке, подсвечивая его бледное лицо. Глубоко посаженные тусклые глаза, каштановые взлохмаченные волосы, большой, орлиный нос. Аристотель часто думал, что в нем заключена история его семьи, а может даже и человечества в целом. Осматривая отекшее ото сна лицо, он заметил жировик на кончике носа и, с шипением, выдавив его, включил воду. Причесавшись, он осмотрел себя снова и задержал взгляд на пухлых бледных губах. Ресницы дрогнули, и мысль молнией пронеслась в голове. Охваченный любопытством, он нагнулся ближе к зеркалу и, прикрыв глаза, припал к нему губами. Поцелуй был коротким. Таким целуют новорожденного ребенка. Что-то дрогнуло в груди от неправильности этого действия, однако любопытство и легкое возбуждение накатило на него маленькой волной, и губы Аристотеля снова прикоснулись к собственному отражению. Он одарил его уже двумя короткими поцелуями. Так целуют в юном возрасте девочку, которая нравится. Затем поцелуи переросли в более взрослые. Так уже целуются молодые люди в двадцать лет. Язык встретился с холодной поверхностью зеркала и оставил мокрый след. Аристотель почувствовал, как его сердце начинает учащенно биться. Впервые в жизни молодой человек не мог понять, почему оно стучит в ушах настолько отчетливо, а дыхание сбивается быстрее, чем с женщиной. Поцелуй с самим собой казался неправильным. Он даже невольно ухмыльнулся при мысли, что это может быть занимательным случаем для психолога. Зеркало вспотело от смущения, когда из его губ вырвался первый стон. Вдруг, распахнув в удивлении глаза, Аристотель отпрянул, как бы приходя в чувство и осознавая, чем он занимался минуту назад. На секунду ему показалось, что отражение начало отвечать на отчаянные поцелуи.

Дождь продолжал сольный концерт, когда Аристотель, одетый в костюм, намыливал пожелтевшую от чайного налета кружку перед тем, как уйти на работу. Немного прибравшись перед выходом, он снял с крючка в прихожей серо-голубой зонт, который шел в подарок с рюкзаком того же цвета у него за спиной, и выбежал из подъезда, прямиком на остановку.

В троллейбусе он отряхнул серое пальто, подол которого уже был заляпан, и расслабил ядовито-желтого оттенка галстук. До начала урока с пятым классом оставалось полчаса. Он снова и снова прокручивал в голове тему первого урока в новой школе. Волнение муравьем бежало по телу вверх, ближе к шее, чувствуя, как волосы встают дыбом. Как только троллейбус выплюнул тело Аристотеля наружу, в лужи и мокрую одежду людей, он наспех открыл зонт и побежал в сторону школы.

В кабинете истории уже были дети, играли в догонялки по классу, кривлялись на камеру, и громко кричали. Взъерошенный, он вошел в класс, торопливо снимая пальто. Повесив его на спинку стула, он прочистил горло, чтобы привлечь внимание играющих детей. Никто и ухом не повел. Тогда он вышел на середину класса и кашлянул с большим усердием. На этот раз пятиклассники удостоили его своим вниманием и замерли, ожидая нападения хищника. 

– Добрый день, меня зовут Аристотель Игнатьевич. Прошу садиться, – произнес он с легкой строгостью в голосе и дети, обычно очень непослушные, ведомые скорее интересом, нежели искренним желанием подчиниться, заняли свои места и принялись шептаться.

– А Аристотель это что за имя? – выкрикнул один из мальчиков, поднимая руку. Его друзья стали пихать того в бок, заставляя замолчать, а сами еле сдерживали смех.

– Оно вообще настоящее? – подхватила девочка с соседнего ряда.

– Так звали древнегреческого философа, – коротко объяснил Аристотель и достал учебник.

Паутина мыслей с каждой секундой урока становилась толще и разрасталась. Его тело и язык двигались на автомате, пока голова уносилась далеко-далеко, отключалась. Дети заводились с полуоборота, поэтому Аристотелю приходилось меньше шутить и быть особенно строгим по отношению к парочке на задней парте, которая смеялась с любого слова. Он в пол уха слушал ответ одной девочки на вопрос, который был задан, чтобы проверить, что они запомнили из всего урока. Раздался спасительный звонок, и дети вихрем понеслись кто на улицу, кто в столовую за последней булкой. Аристотель снял очки и потер переносицу, устало вздыхая, когда одна девочка из класса робко подошла к учительскому столу. Она была самой активной сегодня.

– Аристотель Игнатьевич, – позвала Лиза, подойдя ближе. Когда он кивнул, она продолжала:

– Мне очень понравился урок с вами. Было интересно! – она одарила его самой милой детской улыбкой. Он облегченно улыбнулся в ответ, почувствовав, как тепло медленно обволакивает его тело, и поблагодарил Лизу. Та пошарила в кармане своей клетчатой юбки и достала конфету в ярком розовом фантике.

– Это вам, – смущенно улыбнувшись, она положила конфету на стол, а затем пулей выбежала из класса, чтобы успеть поиграть во дворе школы.

– Оно вообще настоящее? – хмыкнул он себе под нос и сгреб в кучу свои вещи.

Войдя к шестому «Б» на перемене, Аристотель удивился, что дети спокойно играли в какую-то настольную игру. Он подошел к маленькому кружочку, где они яростно спорили о том, кого выгнать из бункера, когда, наконец, заметили учителя и подняли на него удивленные глаза. В этом классе дети были смирные, слушали и понимали все с первого раза. Аристотель отметил про себя, что их головы мерно покачиваются, как болванчики, каждый раз, когда он спрашивает все ли ясно. Оставшиеся пятнадцать минут урока он дал детям маленькую самостоятельную работу, потому что устал вести занятие. Достав из ящика стола скрепку для будущих огрызков с детским корявым почерком, он заметил зеленую тетрадь в линию и решил под шумок украсть ее у своей коллеги. Когда последний листочек занял свое место в ряду собратьев на учительском столе, класс опустел, а Аристотель шумно выдохнул в тишине. Открыв тетрадь, он достал карандаш и приложил его к бумаге, думая, что написать.

Я очень устал.

Зачеркнул он, думая, что текст должен быть более художественным или хотя бы походить на эссе. Почему у него была эта мысль, он не знал.

Я устал быть один. Настолько сильно, что сегодня утром я засосал свое собственное отражение в зеркале, да так страстно, как никогда не целовался ни с одной женщиной со времен третьего курса универа. Мне уже 35, а я все еще не женат, у меня нет ни девушки, ни даже легкой интрижки. Кажется, что я так глубоко погрузился в себя, что уже нет пути назад.

Его рассказ бумаге прервал звонок. Он вздрогнул от неожиданности, собрал свой блокнот с тетрадью, схоронив их в рюкзаке, и решил отправиться на обед в столовую. Там оказалось пусто. Все дети были на занятиях. Аристотель занял место за столиком для учителей. Внешне он ни чем не отличался от мест для школьников. Белый с сероватым отливом маленький стол, который был настолько низким, что колени упирались в столешницу, какого бы роста ни был человек. Скамейки маленькие, рассчитаны на детское телосложение. Оставив свой рюкзак на месте, Аристотель подошел к буфету.

– Здравствуйте. Вы ведь новый учитель истории, Аристотель Игнатьевич, верно? – услышал он слегка писклявый голос рядом с собой. Опустив немного взгляд, он увидел рыжеволосую молодую женщину с кудрявыми волосами. На ней были узкие очки в красной оправе, средних размеров родинка под левым глазом, слегка осыпавшаяся тушь.

– Да, это я, – он доброжелательно улыбнулся, – а вы, наверное, Жанна Владимировна, учитель биологии? Очень рад – сказал он, пожимая нежную женскую руку с красивым маникюром.

– Все верно. Как ваш первый день? – спросила она, искренне улыбнувшись, однако Аристотель уже переключил внимание на съедобное ассорти и не выражал особой заинтересованности.

– Пятый класс, конечно, сорванцы, но обуздать их нетрудно. А шестой «Б» настоящие ангелы, – сказал он, набрав полный поднос еды. Жанна Владимировна нервно переступала с ноги на ногу. Ее зеленые глаза бегали от его лица к залу столовой, как будто во время урока кто-нибудь из детей мог зайти и застукать их. Аристотель не имел и малейшего понятия о том, какие чувства играли на лице молодой учительницы, его больше всего занимали собственные мысли, которые давили так сильно, что началась головная боль.

– Я хотела узнать, есть ли у вас сегодня еще занятия. Если нет, то мы могли бы познакомиться поближе. Можем поболтать за чашкой кофе как-нибудь. Я могу помочь вам влиться в коллектив, – смущенно проговорила она, глядя на него совершенно невинно. Аристотель поднял брови от удивления и быстро заморгал.

– О, звучит очень… здорово… да, мне не помешала бы ваша помощь, но я сегодня не могу, у меня… кое-какие дела сразу после работы… мне нужно… забрать дочь из сада, да, вот, – сказал он, виновато улыбаясь. Теперь удивляться была очередь Жанны Владимировны. Она мягко рассмеялась, прижимая ладонь к груди, и стала раскланиваться.

– Простите меня, пожалуйста. Я не хотела. У вас не оказалось на руке кольца, и я подумала… не важно. Извините еще раз, правда. А по поводу коллектива я серьезно, – она тут же принялась уходить, желая ему приятного аппетита, а он пожалел о своей лжи. Аристотель собирался окликнуть ее, согласиться, придумать новую ложь, что он вдовец или отец-одиночка, но коллега уже ушла, оставив его одного.

Сейчас я отказал симпатичной женщине, которая, очевидно, хотела узнать меня получше. Я ей соврал, сам не понимаю почему. Я просто идиот.

Раскрыв тетрадь, писал Аристотель, жуя хлеб и держа ложку с супом. Карандаш ранил бумагу, помогая своему хозяину справиться с ворохом мыслей, отравлявших его. 

Надо будет попытаться снова. Но что мне сказать? Лучше сказать, что соврал, да. Так будет правильно. Нет, она решит, что я мутный тип и будет права.

Доев и попрощавшись с коллегами в учительской, Аристотель вышел из здания школы. Его серо-голубой зонт, словно щит, закрывал от дождя и грязных брызг от проезжавших мимо машин. Ему удалось занять место в самой глубине троллейбуса, и он снова начал писать. Бесконтрольно дергающиеся руки крепко сжимали карандаш, продолжая свою исповедь.

Господи, как я устал. Мне тошно. Я так скучаю. Скучаю по людям. Очень сильно. На неделе попытаюсь встретиться с Саней. Да. А если он не захочет меня видеть? Хотя, какая встреча. У него дочь в первый класс только пошла. Не до этого ему. Надо позвонить маме. Нет, я уже взрослый мужик, какая мама? Мам, мне так тяжело. Я просто хочу, чтобы ты обняла меня. Пожалуйста.

Дома он второпях стянул грязную обувь в прихожей и повесил пальто. Включив свет в ванной, он вновь задержал взгляд на своем отражении и смутился. Ему показалось, что зеркало ухмыльнулось, заметив стыдливый румянец на его бледном лице. Аристотель стянул рубашку с брюками и залез в ванную, включив горячую воду. Растянувшись, он закинул голову назад, устало простонав. Колени больно упирались в стенки маленькой ванной. Остывшей водой он умыл лицо, намочив волосы, и стал рассматривать свое голое тело в колышущейся воде. Кран продолжал мерно капать, а лампа накалялась с комариным писком.

Слив воду и насухо вытерев тело, Аристотель прошел на кухню, смущая пространство вокруг. Отыскав тетрадь на дне мокрого рюкзака, он выудил ее, уже смятую.

Не могу понять, почему люди, когда говорят об одиночестве, сравнивают его с утоплением. Мои легкие полны воздуха. Я могу дышать, но мне не хочется. Я бы скорее сказал, что ты постепенно становишься немым. Наверное, потому, что в какой-то момент ты начинаешь слышать голос в своей голове так часто, что в те редкие моменты, когда используешь его, невольно удивляешься тому, как странно он звучит. Как же глупо я звучал, она, наверное, подумала, что я инцел. В какой-то момент мой рот будто отказался воспроизводить все звуки, потому что голова решила, что мне сегодня разговаривать с людьми не нужно. И вообще не нужно.

Потупив взгляд, он отложил карандаш в сторону и отыскал телефон. Пролистав рекламные уведомления с почты, Аристотель заметил новое сообщение от девушки, с которой познакомился на сайте знакомств неделю назад. Пометив его как прочитанное, он сделал чай и сел, упершись лбом в столешницу. Тоска сдавливала грудь. Пройдя в спальню, он открыл окно, снова обратив внимание на поникшие занавески. Оставив кружку на тумбочке, он растянулся на кровати, смотря в потолок. Звук проезжающих машин за окном начал убаюкивать его, веки потяжелели и медленно закрылись.

Наутро Аристотель нехотя открыл глаза, а затем с криком вскочил с кровати, в ужасе глядя на огромного черного паука у него на потолке. Его губы и тело дрожали в страхе перед чудовищем, а слезы уже текли по щекам. Глаза щипало. Его голос дрогнул, и он отчаянно крикнул, крепко зажмурившись, думая, что это кошмар.

Паук с любопытством наблюдал за испуганным Аристотелем, выглядывая из своего кокона, потому трудно было оценить его размеры. Восемь глаз с сочувствием наблюдали за дрожащим человеческим телом на полу. Поднявшись на четвереньки, Аристотель прополз из спальни в кухню, дрожащими руками хватая телефон, чтобы вызвать полицию. После пары гудков звонок оборвался. Целый час его палец нажимал на кнопку вызова, снова и снова, однако ему так и не удалось позвать на помощь. Только тогда он осмотрелся, увидев паутину, плотно закрывавшую окна кухни. Осознание ударило в голову, и он побежал с отчаянием в коридор, молясь, чтобы он ошибся. Входная дверь квартиры была покрыта большим слоем паутины. Он пытался разорвать ее руками, нити прилипали к пальцам, пока он пытался добраться до выхода. Поняв, что это бесполезно, Аристотель вспомнил о бите, которую хранил в шкафу прихожей. Стоя в дверях спальни, он с дерганым движением заглядывал в комнату, пытаясь найти монстра у себя на потолке. Мохнатый гигант, прикрыв глаза, зарылся в свой кокон, продолжив спать. Из губ Аристотеля вырвался нервозный смешок, и он прошел в ванную, крепко сжимая свое оружие. Умыв лицо ледяной водой, он вновь посмотрел на свое отражение и, словно обожженный, стряхнул паутинку с головы. Гримаса ужаса снова исказила красивое лицо, глаза покраснели и опухли от слез.

Я схожу с ума. У меня на потолке поселился гигантский черный монстр. Паук оплел паутиной окна по всей квартире. Я не могу выйти на улицу. Дозвониться до помощи. Я не знаю, что оно хочет. Мне очень страшно. Мама, пожалуйста, помоги мне. Пока оно меня не трогает. Просто спит. Не буду сегодня спать, вдруг оно меня сожрет.

12:10. Оно проснулось и смотрит на меня. Забилось в угол кухни, куда я ушел, и смотрит на меня. Мне уже начинает казаться, что оно не представляет для меня угрозы. По-моему, я схожу с ума.

Аристотель неотрывно смотрел на мохнатое чудовище в углу на потолке. Паук прятался за своими лапищами и подглядывал.

– Ты боишься меня? – недоверчиво спросил он, наблюдая за реакцией насекомого. Существо издало жалобный писк и вжалось в себя с большей силой. Аристотель встал и сделал шаг в его сторону, все еще сжимая биту в руке.

– Я тебя не обижу. Я просто… напуган. Как и ты, – смущенно объяснил он. А паук с ужасом в глазах посмотрел на него. Издавая короткие писки, насекомое спустилось с потолка по стене и продолжало смотреть на Аристотеля. Тот попытался улыбнуться, несмотря на то, что страх разъедал его изнутри.

– А ты красивый, – сказал он, издав легкий нервный смешок. Гигант издал еще пару писков, поблагодарив за комплимент.

Вечером паук уже спал на ковре, как большая пушистая собака, пока Аристотель продолжал свою исповедь.

Сегодня утром я нашел на потолке паука. Пока не погуглил, какой это вид, но похож на птицееда. Он милый. И напуганный. Только я все еще не могу выйти или позвать на помощь, но, наверное, это мне уже и не нужно. Я больше никогда не смогу прикоснуться к людям, пожать руку, обнять, поцеловать или уложить в постель. Никогда. Я отравил свою жизнь. Через неделю люди заметят мое отсутствие, но, наверняка, будет уже поздно, и все, что они обнаружат, это полуразвалившееся мертвое тело мужчины средних лет, который умер в объятиях пушистого монстра.