Глава 3: Глава 3

Тот самый часовой, который, как думал Клевер, мирно спал у входа в лагерь. Но сейчас в его глазах не было и тени сонливости. Там горел холодный, расчетливый огонь ненависти. Он скалился, обнажая длинные, желтоватые клыки, а из его горла вырывалось низкое, вибрирующее рычание.
— Думал, я сплю, Лунный подлиза? — голос Белого Когтя был похож на хруст сухого льда. — Думал, все в этой Стае так же слепы, как Терновый Коготь Луны, когда речь заходит о тебе?
Клевер, собрав силы, резко дернулся и вскочил на лапы, тяжело дыша. Он быстро пригладил вздыбленную шерсть, стараясь вернуть себе хотя бы тень того достоинства, которое полагалось Травнику.
— Ты покинул свой пост, Белый Коготь. Это нарушение закона, — ледяным тоном произнес Клевер, хотя его сердце готово было выпрыгнуть из груди.
— Закона?! — Белый Коготь расхохотался, и этот смех был страшнее любого воя. — Ты смеешь говорить мне о законе, прижимаясь к Иве под покровом ночи? Я видел всё, травник. Каждое твоё движение, каждое её слово. Я чуял запах вашего предательства еще с прошлого полнолуния.
Он сделал шаг вперед, заставляя Клевера попятиться к дереву
— Ива всегда была слишком хороша для такого, как я, верно? Гордая охотница, — прошипел Белый Коготь, и в его голосе проскользнула старая обида — он давно и безуспешно пытался добиться расположения Ивы. — А теперь она носит щенков от того, кто не имеет права даже на имя отца. Ты осквернил и её, и свою веру, Клевер.
— Белый Коготь, послушай… — начал было Клевер, пытаясь воззвать к разуму воина.
— Нет, теперь ты будешь слушать! — Белый Коготь полоснул когтями по воздуху перед самым носом Травника. — Я долго ждал, когда ты оступишься. Ты всегда смотрел на нас сверху вниз, со своего выступа на скале. Травник, мудрец, любимец предков… Теперь посмотрим, как ты будешь петь, когда твои «звезды» отвернутся от тебя.
В глазах Стража вспыхнуло торжество. Он не собирался драться. Он нашел оружие гораздо более смертоносное, чем зубы.
— Племя узнает правду прямо сейчас. И Ива… я лично прослежу, чтобы её вышвырнули из лагеря первой, — бросил он через плечо.
Белый Коготь развернулся и, сорвавшись с места, исчез в тумане, стремительно направляясь к лагерю. Клевер бросился за ним, но он был Травником, а не Охотником. Его лапы скользили по росе, легкие жгло от холодного воздуха. Он видел, как белое пятно мелькает впереди, неумолимо приближаясь к оврагу.
Лапы Клевера, скользившие по мокрой от росы траве в отчаянной погоне за предателем, наконец коснулись утоптанной земли лагеря. Но вместо спасительной тишины спящего племени его встретила какофония хаоса.

Воздух был взорван криками.

Это не был боевой клич перед охотой или рык ярости над поверженным врагом. Это был многоголосый, яростный гул толпы, разделённой пополам невидимой трещиной. Поляна превратилась в бурлящий котел из серых, чёрных и бурых шкур. Волки выскакивали из своих нор, щурясь спросонья, но тут же их глаза загорались либо праведным гневом, либо неверием. Лагерь гудел, словно растревоженный улей.

Клевер замедлил шаг, чувствуя, как шерсть на его загривке встаёт дыбом не от холода ночи, а от волны ненависти и презрения, ударившей в него со всех сторон. Он шёл сквозь живой коридор, но этот коридор не был почтительным. Это была стена из оскаленных зубов, горящих глаз и сморщенных в брезгливой гримасе носов. Кто-то из молодых волков, поддавшись общему настрою, плюнул ему под ноги, когда он проходил мимо.
В центре этого безумия, прямо у подножия Скалы Предков — возвышались две фигуры. Слева стоял Терновый Коготь Луны. Его седеющая шерсть стояла дыбом, а янтарные глаза метали молнии. Вожак был в ярости, но это была холодная, контролируемая ярость хищника, который чувствует, что контроль над стаей ускользает из его когтей. Справа от него, выпятив грудь так, что казалось, вот-вот лопнет жилка на шее, застыл Белый Коготь.

Страж выглядел победителем. Его белая шерсть казалась ослепительной в лунном свете, а морда была искажена торжествующей ухмылкой. Он наслаждался моментом. Он видел раскол, который посеял своими словами, и упивался своей властью над толпой. Он поймал взгляд Клевера и медленно, демонстративно лизнул переднюю лапу, слизывая с неё несуществующую грязь, словно намекая на то, что он «очистил» стаю от скверны.

— Тихо! — голос Тернового Когтя Луны прогремел подобно камнепаду. Это был не просто рык, это был приказ альфы, подкреплённый вековой властью. Рык прокатился по поляне, заставляя самых шумных бунтарей прижать уши и отступить назад.

Гул начал стихать, сменяясь напряжённым, звенящим молчанием. Теперь все взгляды были прикованы к двум фигурам на скале и к одинокой, сгорбленной фигуре Клевера внизу.

— Говори, Белый Коготь, — прорычал вожак, не сводя тяжёлого взгляда с толпы. — Что за вести ты принёс? Почему мой народ кричит, забыв о покое?

Белый Коготь сделал шаг вперёд, наслаждаясь всеобщим вниманием. Он набрал полную грудь воздуха, чтобы его слова долетели до самого последнего волка на окраине лагеря.

— Я нёс дозор на Гребне Ветра, — начал он, и его голос зазвенел сталью. — Мой долг — охранять покой племени. И сегодня я нарушил свой долг. Я оставил пост!
По толпе пронёсся удивлённый шепоток. Зачем страж сам признаётся в преступлении?

— Я сделал это потому, что мой нос учуял запах, который страшнее запаха врага! Запах предательства! — его коготь вытянулся и безошибочно указал на Клевера, который вздрогнул, будто его хлестнуло веткой по морде. — Этот запах тянулся от пещеры Травника к логову охотницы Ивы! Он осквернил её, смешав свою кровь с её кровью! Она носит его выродков!..

Слово «выродки» стало последней искрой. Поляна снова взорвалась. С одной стороны раздался одобрительный рёв тех, для кого закон был нерушим. С другой — поднялся возмущённый вой защитников Клевера, которые помнили его доброту. Старая Мягколапка вышла вперёд, сверкая глазами:
— Ты лжёшь, пёсий сын! Клевер спас твоего брата от гнилого зуба!

Но её голос утонул в общем гаме. Терновый Коготь Луны вновь издал оглушительный рык, восстанавливая хрупкое подобие порядка. Он смотрел на Клевера. Взгляд вожака был тяжёлым, оценивающим. В нём читалась вся тяжесть выбора: убить верного целителя и потерять лекаря, или простить его и показать слабость Закона.

— Клевер, — голос вожака стал тише, но от этого звучал ещё более угрожающе. Он эхом отразился от скал, обращаясь напрямую к травнику. — Твоя мудрость хранила нас много зим. Но законы племени едины для всех. Для молодого волка и для старого знахаря. Ты знаешь цену этому проступку. Что ты скажешь в своё оправдание?
Клевер наконец заговорил. Его голос был удивительно спокойным, глубоким и ровным, что заставило даже самых яростных крикунов замолчать.
— Я не буду отрицать очевидное, Тернозвезд. Всё, что сказал Белый Коготь о нашей связи — правда. Я любил Иву. Я люблю её сейчас. И я буду любить её до последнего вздоха, даже если Звездные Предки выжгут мне глаза за это.
Он сделал паузу, обводя взглядом всё племя.
— Вы называете это предательством? Я называю это жизнью. Я лечил ваши раны, я провожал ваших умирающих в последний путь, я знал каждую вашу слабость. И я понял одно: закон, который запрещает Травнику любить — это закон мертвых, а не живых. Да, я отец этих детей. И это самая большая истина в моей жизни.
И тогда заговорили соплеменники. Поляна взорвалась снова, но теперь это был хаос мнений, а не единый крик осуждения.
С одной стороны, из группы молодых воинов и строгих хранителей традиций донёсся злой, лающий смех Белого Когтя.
— Слышите? Вы слышите его?! — заорал он, перекрикивая гул. — Он плюёт нам в морды! Он называет мудрость предков «законом мёртвых»! Этот предатель не заслуживает милосердия! Он отравляет наши умы так же, как осквернил Иву! Изгнание — слишком лёгкая кара для него!
Его сторонники согласно заворчали, скаля клыки. Для них слова травника были ересью, богохульством, которое требовало самой суровой кары.
Но с другой стороны...

Светло - песчаный стройный волк, с голубыми глазами, вышел на поляну. Его глаза горели спокойствием и решительностью. Песчанолап посмотрел в глаза несколькоих воинов, и произнёс: – Закон есть закон, но разве кровь вам не дороже? Клевер тясччи раз доставал вас с того света, из за него родилось половина племени, наши старики живы благодаря ему! И вы готовы забыть всё это, просто потому что он полюбил, а Травникам закон это запрещает?!

– Это очень глупо...
Поляна затихла. Следом за ним, выскочила телосложением похожая на Песчанолапа, Тёмная, почти чёрная волчица. Она была ещё ученицей, и её юные голубые глаза с ненавистью смотрели на Клан. Тёмная, всегда любила только отца, слушала только его мнение. Она не любила свою мать, и всегда делала что-то напротив её мнения.
— Не глупо! — звонкий, но пропитанный яростью голос Тёмной пронзил тишину. Её маленькое тело дрожало от негодования, а голубые глаза метались по лицам соплеменников, словно ища хоть каплю сочувствия. — Это мерзко! Вы все, — она обвела взглядом воинов, — вы готовы забыть о Клевере, о том, сколько раз он вытаскивал вас из когтей Лихорадки и Желтой Смерти! Вы готовы отвернуться от него, потому что он посмел... посмел полюбить?!
Тёмная сделала несколько резких шагов вперед, почти наступая на кончик хвоста отца.
— Вы просто трусы! Вы боитесь выйти за рамки своих глупых Законов, даже когда они ведут к несправедливости! Что будет, когда Клевер уйдет? Кто будет лечить вас, когда вы будете кашлять кровью или истекать ядом после укуса змеи? Вы хотите, чтобы мы умирали, лишь бы ваши правила оставались нерушимыми?! Я лучше умру с Клевером, чем буду жить среди таких... таких бездушных чудовищ!

Вперёд вышла старая Лунная Пряха. Её шерсть была седой от лунного света и прожитых зим, но спина оставалась прямой.
— Белый Коготь! — каркнула она, и её старческий голос прозвучал неожиданно властно. — Твой язык создан для доносов, а не для истины! Я помню времена, когда ты сам заглядывался на чужих самок, пока твой брат истекал кровью на охоте. А кто спас его? Кто выхаживал его три луны, забыв про сон?
Она повернулась к толпе.
— Закон суров. Но разве мы живём только законами? Мы живём друг другом! Когда ваши дети горели в лихорадке прошлой зимой, вы бежали к нему! Не к закону, не к стражам границы, а к нему! И он отдавал всего себя, не спрашивая имен! Теперь, когда он нашёл своё счастье, вы готовы разорвать его за это? Где ваша благодарность?!
Её слова нашли отклик. Из толпы послышались неуверенные, но всё более громкие возгласы поддержки:
— Она права! Он спас моего брата!
— Без него половина лагеря вымрет следующей зимой от простуды!
— Любовь — не преступление! Это дар Предков!

Спустя мгновение, вперед шагнули два воина. Первым был массивный, темно-бурый волк по имени Шип, чье лицо было вечно хмурым, а взгляд — твердым, как утес.
— Слова Лунной Пряхи верны, — произнес Шип басовитым голосом, оглядывая поляну. — Клевер — выдающийся Травник, и никто не станет это оспаривать. Но ни один волк, каким бы великим он ни был, не стоит выше Закона! Травники дают клятву. Клятву отречения от личного счастья ради блага всего племени. Клевер осознанно выбрал этот путь. Если он не может держать свое слово, если его чувства сильнее его долга, то он не может быть Травником. Нарушение этой клятвы — это предательство не только племени, но и Предков, которые дали нам эти Законы. Если мы закроем глаза на это, что ждет нас дальше? Разрушение всех устоев? Завтра другой воин решит, что ему Закон не писан, а послезавтра мы все погрязнем в бесчинствах! Закон для всех, или его нет ни для кого!
Следом за Шипом выступила поджарая волчица с жесткой, колючей шерстью и пронзительными желтыми глазами по имени Колючка. Ее голос был резок и бескомпромиссен.
— Песчанолап говорит о крови, — презрительно фыркнула Колючка, глядя на него. — Но кровь племени куда важнее, чем кровь одного волка, каким бы ценным он ни был! А что, если, когда наступит голод или чума, Клевер, обремененный своей парой, будет думать не о том, как спасти племя, а о том, как уберечь свою избранницу? Что, если его сердце дрогнет, когда нужно будет сделать выбор между спасением чужого детеныша и своим собственным? Травник не может иметь привязанностей, это отвлекает его от служения! Его разум должен быть чист, а душа свободна от мирских забот, чтобы он мог слышать шепот трав и зов Духов. Клевер сам выбрал путь Травника, он знал, на что идет. Теперь же он поставил свои желания выше благополучия всех нас! Он должен понести наказание, чтобы никто другой не посмел ослушаться Закона! Если мы не изгоним его, то завтра его поступок станет примером для других, и тогда племя расколется!

Поляна раскололась окончательно. Два лагеря стояли друг против друга: одни — с пылающими праведным гневом глазами, другие — со смесью жалости, благодарности и непонимания. Воздух потяжелел от запаха ярости и адреналина. Казалось, одно неверное слово — и стая сцепится сама с собой, позабыв об истинных врагах.
Клевер стоял неподвижно посреди этого шторма. Он смотрел не на своих обвинителей, а на тех, кто встал на его защиту. В их глазах он видел отражение своей собственной боли и надежды. Он знал, что выиграл битву за сердца многих, но проиграл войну. Потому что окончательное решение оставалось за одним волком. И этот волк сейчас сидел на Высокой Скале, разрываясь между законом и необходимостью сохранить стаю единой.

Белая Волчица выступила вперед, крепко прижав к себе Солнышко, ее сын-воин шел рядом, его янтарные глаза, отражающие обожание к матери, тревожно изучали напряженные морды соплеменников.
Белогривая окинула стаю взглядом, в котором не было ни тени колебания, ни мягкости, ни даже упрека. Ее взгляд был стальным, пронзительным, воплощением древних законов. Остановившись перед скалой, она подняла голову, ее шерсть на загривке ничуть не дрогнула.
— Я слышала слова Песчанолапа, моего возлюбленного, — начала Белогривая, и в ее голосе звенела холодная, непреклонная сталь, совершенно лишенная той теплоты, что обычно предназначалась ее избраннику. — Я слышала мольбу Тёмной, моей дочери. Их сердца просят милости, и я не стану умалять их чувств. Каждый волк в этой стае свободен выражать свое мнение.
Она повернулась к Песчанолапу и Тёмной, и хотя ее глаза встретились с их, в них не было смягчения. Она любила Песчанолапа, но эта любовь, казалось, была заключена в панцирь ее непоколебимой веры в закон.
— Но, как бы ни любила я своего Песчанолапа, и как бы ни болело мое сердце за Тёмную, их слова не могут и не будут влиять на мое решение, — твердо произнесла Белогривая.
Она вернула взгляд к центру круга, где стоял Клевер, и ее глаза сузились.
— Клевер, ты травник. Твоя жизнь, твое предназначение — в служении стае, в исцелении, в сохранении нашей силы. Древний закон ясен и не терпит двусмысленности: травнику нельзя иметь пару, нельзя иметь детей. Это жертва, которую ты принял, когда ступил на этот путь. Эта жертва отличает тебя, делает твоё служение чистым и беспристрастным.
Голос Белогривой, хотя и оставался спокойным, наполнялся все большей силой, от которой воздух вокруг нее, казалось, сгущался.
— Твоя любовь к Иве, хоть и кажется невинной, — это нарушение не просто правила. Это покушение на саму основу нашего уклада. Это попирание клятвы, которую ты дал. Если мы позволим одному травнику нарушить этот закон, что будет потом? Рухнет доверие, растворится порядок, а затем и сама стая. Мы не можем допустить, чтобы личные желания ставились выше выживания всех.
Белогривая выпрямилась во весь рост, ее фигура казалась высеченной из камня, непреклонной и монументальной.
— Мой голос, мой выбор тверд: Клевера необходимо изгнать. Только так мы подтвердим силу наших законов. Только так стая останется сильной.

Много волков еще выходило говорить свою речь, и каждая новая реплика все сильнее давила на Клевера, как тяжелый камень. Толпа волновалась, мнения раскололись, но слова старейшины, Камня и Колючки, казалось, перевешивали чашу весов.
И тут вперед шагнул волк, которого многие боялись и не любили за его острый язык и бескомпромиссность. Это был Ястреб, тощий, жилистый волк с серым, почти обесцвеченным мехом и цепким, пронзительным взглядом янтарных глаз, вечно прищуренных, словно он выискивал в каждом изъяны. Его походка была хищной, а голос — тонким, но пронизывающим, как ледяной ветер.
— Все ваши пустые речи о долге и чести! — Ястреб презрительно оглядел собравшихся, останавливаясь на Тёмной. — Клевер — предатель! Он не просто нарушил клятву Травника, он оплевал ее, растоптал ради собственной прихоти! Он думает только о себе, о своих грязных желаниях, о своей... — он оскалил клыки, бросив взгляд на Песчанолапа и Тёмную, — ...о своей паре и о том, что она принесла!
Ястреб сделал паузу, обводя глазами напряженную поляну, словно смакуя предстоящие слова.
— Клевер должен быть изгнан! Его больше нет в этом племени, нет места для таких, кто предает свои обязательства, кто оскверняет священный путь Травника! Пусть идет прочь и гниет один, вместе со своей избранницей!
В толпе послышался ропот, но Ястреб поднял лапу, требуя тишины. Его янтарные глаза сверкнули особой жестокостью, когда он произнес следующие слова, которые ударили по поляне как ледяной удар грома.
— Но этого мало! Его потомство, рожденное от этого позора, оскверняет наше племя одним своим существованием! Это живое напоминание о нарушенном Законе, о слабости и предательстве! Мы не можем позволить этой скверне расти в нашей стае, распространяя свою гниль! Эти щенки должны быть убиты! Прямо здесь и сейчас! Чтобы ни одной капли их отравленной крови не осталось в нашем племени, чтобы не было даже тени сомнения в нашей верности Предкам и Законам! Это единственный способ очистить племя от его позора!
Громкое, ужасающее заявление Ястреба повергло поляну в шок. Некоторые волки ахнули, другие отшатнулись, их глаза расширились от ужаса. Даже Камень и Колючка выглядели ошеломленными такой откровенной жестокостью.

Собрание, казалось, неумолимо клонилось к завершению. Воздух дрожал от невысказанного приговора, и хотя не все решились бы поднять лапу на предателя, за изгнание Клевера выступило заметно больше волков. Ястреб уже торжествовал, предвкушая победу, и мрачная тень опустилась на поляну, сжимая сердца тех, кто еще сомневался. Песчанолап и Тёмная, окруженные враждебными взглядами, стояли, готовые сражаться до последнего вздоха.
И тут...
Раздался тоненький, но удивительно чистый писк, который прорезал тяжелую тишину, словно лезвие. Все головы резко повернулись. Из-за спины Ромашки, как язычок пламени, выбежал маленький, огненно-рыжий щенок. Он был таким крохотным, что едва доставал до колен взрослых волков, а его неуклюжие лапки оставляли смешные вмятины в траве. Это был Рябина, и он, совершенно бесстрашный, шагнул прямо на середину поляны, где только что гремели слова ненависти и призывы к убийству.
Ягодный Хвост, сжавшись от ужаса, мгновенно бросился за сыном, его инстинкт отчаянно кричал: "Опасность! Вернись!" Но прежде чем он успел сделать и пару шагов, Ромашка расчетливо, почти небрежно, перегородила ему путь своим пушистым хвостом. Она не выглядела испуганной или растерянной. Напротив, ее взгляд, холодный и внимательный, был прикован к сыну, и в глубине ее янтарных глаз читался глубокий интерес, словно она наблюдала за мышкой. В ней не было паники, лишь предвкушение.
Рябина, ничего не понимая в грозной атмосфере, в которой он оказался, остановился. Его круглые, любопытные глазки сначала окинули толпу знакомых, молчащих волков, затем задержались на Песчанолапе и Тёмной, чьи морды все еще были искажены гневом, но теперь и замешательством. А потом его взгляд, наивный и чистый, поднялся и встретился с глазами Клевера.

В оглушительной тишине, которую нарушало лишь собственное сбившееся дыхание волков, маленький Рябина, казалось, совершенно не замечал окружающего напряжения. Его взгляд, полный детской веры, был прикован к Клеверу. Тоненький голосок, едва слышный, но каким-то чудом долетающий до каждого уха, нарушил молчание.
— Клевер... — начал щенок, и его слова были просты, искренни, не отягощены никакой хитростью. — Ты спас моих брата и сестру от кашля, помнишь? Они так сильно чихали и не могли спать, а ты дал им листья, и они стали дышать легко-легко... А когда я поранил лапку, и она так сильно болела, и я начал плакать... — он сделал паузу, вспоминая, и по-детски нахмурился, — ...ты не стал кричать, чтобы я не плакал, как Белый Коготь например...
Он, съежившись, мельком взглянул на огромного, белого волка, чья мощная фигура возвышалась среди стаи, и тут же, словно от укола, отпрянул взглядом, быстро вернувшись к Клеверу. Для маленького щенка, Белый Коготь был воплощением строгости, а Клевер – доброты.
— Ты... ты просто погладил меня носом и сказал, что все будет хорошо, и что скоро лапка не будет болеть совсем. И она не болела! — Рябина радостно вильнул крошечным хвостом. — Ты... ты хороший! Ты самый лучший!
Эти простые, безыскусные слова упали на поляну, словно капли чистого, холодного ручья на раскаленные камни. Ястреб, еще мгновение назад извергавший яд, замер с полуоткрытой пастью, его янтарные глаза выражали смесь ярости и глухого, непонимающего раздражения. Камень и Колючка переглянулись, их суровые морды смягчились каким-то неуловимым образом.
Вся стая стояла недвижно. Многих пробрал озноб. Слова Ястреба о "скверне" и "позоре" разбивались о невинную правду маленького щенка, который видел в Клевере не предателя, а защитника и утешителя. В его словах не было политики, не было сложной морали, только чистая, незамутненная детская благодарность и привязанность.
Песчанолап и Тёмная застыли. Ярость, что клокотала в них, на мгновение отступила, сменившись глубоким, почти болезненным облегчением и неожиданной, жгучей надеждой. Их глаза не отрывались от малыша, который, сам того не зная, бросил вызов всему, что было сказано до него.
Ягодный Хвост стоял, как вкопанный, его страх за сына на мгновение был вытеснен изумлением и гордостью. А Ромашка... Ромашка по-прежнему внимательно смотрела на своего сына, и теперь в ее глазах, помимо интереса, появился тень какого-то глубокого удовлетворения.
Клевер же, который секунду назад был готов принять любой приговор, обреченно глядя в глаза судьбе, почувствовал, как что-то дрогнуло внутри него. Услышать такое от волчонка, в этот момент, когда его жизнь висела на волоске, было одновременно шоком и мощнейшим ударом. Он опустил голову, его глаза были полны мучительной смеси стыда, нежности и... неописуемого смятения.

— Ива останется в племени, — отчеканил Вожак, и по рядам Стражей прошло волнение. — Она совершила ошибку, но она — плоть от плоти нашего племени, верная охотница. Её дети — это наше будущее, и Лунная Стая не разбрасывается жизнями воинов, даже если они зачаты в грехе. Но ты…
Терновый Коготь Луны подошел вплотную к Клеверу, так что их носы почти соприкоснулись.
— Ты — сосуд, который разбился. Ты больше не принадлежишь Луне. Ты больше не принадлежишь нам.
— Если ты готов платить за свою дурость, Терновый Коготь, прогоняй. — с какой то насмешкой сказал Клевер
— Довольно! — взревел Терновый Коготь Луны, замахиваясь лапой. Удар пришелся Клеверу по щеке, сбивая его с лап. Травник упал, но тут же поднялся, сплевывая кровь. — С этого момента ты — никто. У тебя нет имени, нет чина, нет дома. Уходи прочь из наших земель до того, как солнце коснется зенита. Если любой воин Лунной Стаи встретит тебя после этого — он имеет право убить тебя на месте.
Белый Коготь довольно оскалился и сделал шаг к Иве, словно уже примеряя на себя роль её «надсмотрщика» или будущего покровителя. Этот жест не укрылся от глаз Клевера.
Травник медленно направился к выходу из лагеря. Племя расступалось, словно перед ним был ходячий мертвец. Но у самой границы оврага, на возвышении, откуда открывался вид на всё поселение, Клевер остановился. Ярость, бешенство, злость, гнев. Всё это в миг пролилось у него внутри.
Он обернулся. В лучах утреннего солнца он выглядел странно и пугающе — израненный, всклокоченный, но с глазами, в которых горел холодный, потусторонний блеск. В этот момент он не был похож на смиренного Травника. Он был похож на древнее божество леса, разгневанное и опасное.
— Я ухожу, — его голос разнесся по оврагу, отражаясь от камней. — Но слушайте меня внимательно, все вы. И ты, Терновый Коготь, и ты, Белый Коготь.
Он указал окровавленным когтем в сторону Ивы.
— Она остается здесь. Она и мои дети. И если хоть один волос упадет с её головы… если хоть один из моих детей прольет слезу из-за вашей жестокости или пренебрежения… — Клевер сделал шаг вперед, и воины в первом ряду невольно попятились. — Я вернусь. Но я вернусь не с травами и советами. Я вернусь как мор, от которого нет лекарства. Я знаю каждый корень, который может остановить сердце за один удар. Я знаю каждый гриб, который превращает кровь в огонь. Кратко? Убью каждого, кто причинит вред моей семье!
Его взгляд остановился на Белом Когте, и тот внезапно почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод.
— Ты, Белый Коготь, жаждал мести. Ты её получил. Но помни: я буду следить за тобой из каждой тени, из каждого куста. Если ты хоть раз косо посмотришь на Иву — твоя смерть будет долгой и тихой. Ты будешь молить о пощаде, но я буду далеко.
Клевер снова посмотрел на Иву, и его взгляд на мгновение смягчился.
— Расти их сильными, Ива.
С этими словами он развернулся и скрылся в густых зарослях вереска.

Две луны
Для кого-то это время — лишь цикл смены ночного светила, для Лунной Стаи — срок, за который запах предателя окончательно выветрился из подстилок и стерся с пограничных камней. Но для Клевера эти две луны стали целой жизнью, прожитой в горниле выживания.
Он проснулся еще до рассвета. Его новая «палата» не имела ничего общего с уютной пещерой Травника. Это была глубокая расщелина в Серых Скалах, надежно укрытая от ветра и чужих глаз густым переплетением терновника. Вместо мягкого мха — голый камень, присыпанный сухой хвоей. Вместо запаха сладких трав — едкий аромат лисьего помета, которым он намеренно обмазывал вход, чтобы скрыть свой след, и старой крови.
Клевер поднялся, и его тело отозвалось не привычной усталостью, а стальной готовностью. За эти две луны он изменился до неузнаваемости. Исчезла мягкая жировая прослойка «сытого травника». Теперь под шкурой перекатывались тугие, сухие узлы мышц. Лапы стали грубыми, подушечки покрылись мозолями, позволяя ему бесшумно передвигаться по острым камням. Его шерсть, когда-то лоснящаяся, теперь была коротко общипана колючками и покрыта шрамами от стычек с бродячими псами и голодными совами.
Он вышел из расщелины, двигаясь плавно, словно ртуть. Его движения обрели новую, хищную грацию. Если раньше он ходил, прислушиваясь к шепоту голосов, то теперь он слушал только вибрацию земли и биение сердец лесной дичи.
Его «тренировочная площадка» находилась чуть выше по склону. Это была небольшая поляна, усыпанная перьями и костями. Здесь Клевер часами отрабатывал то, чему его никогда не учили: искусство убивать. Он использовал свои глубокие познания анатомии, полученные за годы целительства, в зеркальном, извращенном виде. Он знал, куда нужно ударить, чтобы перебить артерию; знал, под каким углом вонзить клык, чтобы парализовать задние лапы; знал, как сдавить горло, чтобы жертва не успела издать ни звука.
Сегодня его путь лежал к границе.
Клевер шел через лес, который когда-то называл своим домом. Он миновал Старую Сосну, мимо которой сотни раз бегал за корой для припарок. Теперь он не смотрел на кору. Он смотрел на следы когтей на стволе — метки патруля племени Вереска. Свежие. Белый Коготь. Его вонь невозможно было спутать ни с чем — резкий, самодовольный запах волка, который считает себя хозяином положения.
Клевер замер в тени папоротника, когда мимо, всего в тридцати шагах, прошел пограничный патруль. Он видел их четко: Вожак шел во главе, а Белый Коготь трусил рядом, что-то оживленно докладывая. Они не почуяли его. Для них Клевера больше не существовало. Его запах слился с запахом мокрого камня, гнилой листвы и дикого леса. Он стал призраком.
Внутри него что-то глухо зарычало. Это не был голод желудка — это был голод души. Месть. Она стала его единственным проводником. Она согревала его в ледяные ночи лучше любого меха. Она придавала вкус самой пресной дичи.
«Две луны, — подумал он, провожая взглядом кончик хвоста Белого Когтя. — Еще немного, и Иве придет время рожать. Племя думает, что я исчез. Они думают, что страх изгнанника заставил меня бежать за горы».
Он подошел к ручью, который разделял территорию стай и нейтральные земли. Опустив морду к воде, Клевер увидел свое отражение. На него смотрел незнакомец. Глаза, когда-то светившиеся состраданием, теперь были холодными и прозрачными, как лед на дне колодца. Вокруг шеи виднелся след от старого шрама — память о дне изгнания.
Он вспомнил лицо Ивы, её испуганный взгляд в то утро. И он вспомнил ухмылку Белого Когтя.
Клевер развернулся и побрел обратно к своему логову. По пути он сорвал пучок ядовитого аконита. Раньше он использовал его в микроскопических дозах для успокоения боли в суставах стариков. Теперь он бережно нес его, чтобы высушить и растереть в мелкую пыль.
Его план не был спонтанным. Он выстраивал его каждый день, каждую ночь, пока тренировал мышцы и оттачивал удары. Он не просто убьет тех, кто посмеет тронуть его семью. Он заставит их понять, что самый опасный враг — это тот, кто когда-то умел спасать жизни, а теперь решил их отнимать.