Глава 16: Первая

— Недоумки... Вот, зуб даю, накосячат... — ворчу себе под нос, шустро перебирая длинными ногами по темной в тусклом свете луны траве. В лицо беспощадно бьет холодный ветер, губы обветриваются, поэтому я облизываю их кончиком языка, прежде чем зажать ими сигарету. — Но оно будет того стоить...

Остановившись у дерева, я достаю из кармана любимую зажигалку, которую выкрал в классе четвертом у трудовика. Зажимаю фильтр ртом, поднимаю ладонь к лицу, чиркаю колесиком, но огонек тут же задувает проклятый ветер. Вот же ж... Я отворачиваюсь так, чтобы ветер дул в спину, и повторяю операцию. В этот раз успешно. Терпкий вкус табака оседает на языке с самой первой затяжки.

— Так гораздо лучше...

Зажигалка отправляется обратно в карман, пальцы хватаются за сигарету, отводя заветную скрутку от рта. Лицо приятно обволакивает густой серый дым, перед тем, как его сдувает в другую сторону. Я недовольно хмурюсь. Все-таки ветреная погода отвратительна. Дождь — хорошо. Ливень — вообще замечательно, но не гребаный ураган. Даже длинные, заплетенные в хвост, волосы умудряются лететь в глаза. Наверное, в следующий раз надо подстричься коротко... Хотя тогда я буду каким-то задротом. Ну его на хрен. Уж лучше так.

Глубокая затяжка проникает в легкие, пока меня несет все ближе к месту назначения. К дому этой конченой садистки. Мне даже мерзко думать ее имя, а произносить это при банде было пыткой. Меня передергивает, да так, что сигарета вываливается из моих пальцев на землю. Я разочарованно простанываю.

— Да ты издеваешься...

Мое лицо искажается в гримасе раздражения, пока я давлю недокуренное блаженство ботинком. Отстой. Сегодня точно не мой день, но... Мысль о том, что я спасаю Лизоньку, придает мне такой силы, что я сам себя не узнаю! Мне нравится. Реально нравится.
Гордо набираю воздух через нос. Да, я должен торопиться. Я. Должен. Решить. Дело.

Приближаясь к подъезду, я немного замедляюсь. Мои парни небольшими компаниями заходят внутрь здания, другие прячутся по углам, курят, да и вообще стараются не привлекать внимания редких прохожих. Я одобряюще качаю головой: неужели они наконец поняли, как правильно это делается? Могу даже сказать, что горжусь ими! Внезапно к моим ногам с ойканьем и кряхтением подлетает мелкий Сплетня — моя гордость за банду улетучивается. Окинув распластавшееся передо мной тело, я фыркаю.

— Да уж, мелочь, ты сегодня вообще на ногах не стоишь, — мой голос наполнен неприкрытой насмешкой, пока рука мощным рывком поднимает Кирюху с земли. Он весь запыхался, раскраснелся, и теперь больше похож на пышку или вишенку.

— Босс! Босс, простите! Я... Да я просто! Ух, я просто так волнуюсь!

Я вижу, как горят восторгом и предвкушением глаза мальчишки, отчего невольно ловлю себя на мысли, что он как-то напоминает мне меня, когда в детстве какой-то старшак попросил закинуть петарду в мужскую раздевалку. Я, конечно, выхватил тогда, но мандраж был такой, что кровь кипела в жилах! Видимо, у этого эмоционального дурилки сейчас то же самое.

— Я заметил, — вздыхая, отвечаю я, похлопывая неудержимого на месте мелкого по плечу. Видно, что он рвется в бой, готов сражаться! Лишь бы он не сломался по пути. — Но ты не зазнавайся.

— Есть, босс! — в сердцах заявляет мальчик. Мне приходится заткнуть его рот ладонью, чтобы он не привлек внимание остальных. Удивительно, как быстро он замирает, словно статуя, стоит мне только коснуться. Не могу сдержать смешка.

Прождав секунду, я отпускаю это окаменевшее недоразумение. Между нами раздается громкий выдох облегчения. Я небрежно откидываю надоедливую челку со своего лица. Точно надо стричься, а то в нужном моменте эти волосы могут закрыть мне обзор бокового зрения.

— Мелкий, а почему ты не с Женей, а? Вы ж с ним не разлей вода.
— Да он такой типа сказал, что я с вами в первом ряду пойду, и типа отправил к вам. А я бежал, бежал, и споткнулся, и...
— Понял. Можешь не продолжать. — обрываю я. Сплетня на мгновение грустнеет, прежде чем вновь загореться.

— Я же реально с вами пойду, босс? Типа к маме этой садистки, да?

Произнесенные с щенячьей надеждой слова заставляют меня на секунду задуматься. Наверное, этот момент стоило обговорить чуть раньше. Надо будет похвалить Женю.

— Да, думаю так.

Моя ладонь снова оказывается на лице Кирюхи, затыкая радостные визги. Пока он танцует и вертится от глупого счастья, я осматриваюсь по сторонам. Последние ребята уже зашли в подъезд, а значит, пришла наша очередь. Я резко хватаю мелочь за плечи и толкаю вперед.

— Достаточно плясок. Пора идти, — холодно приказываю я, тяжелыми шагами направляясь в сторону металлической двери. Все вокруг исчезает, остается только цель.

Знаю, Лиза бы не оценила насилия — это написано в ее нежных глазах. Она бы точно разбиралась словами или хитростью, но я не такой. Нет, я делаю проще.

Тяжело вздохнув, я костяшкой стучу в окошко рядом с дверью, и нам тут же открывают. Пропускаю мелкого вперед, сам захожу следом. Наши уже столпились у лестницы, обсуждая план действий, по сценарию разделяясь на шухер, команду действий и экстренную помощь. Естественно, завидев меня, переговоры прекращаются.

— Вы разделились? — уточняю я, останавливаясь в метре от банды и складывая руки на груди. В мою сторону толкают одного из старших. Даню. Коренастый, крепкий парень, вроде тот болтун, которого я встряхивал в парке. Я не сильно вглядывался, мне было насрать.

— Да, босс. Трое, помимо Сплетни, с вами, пятерых разместим по лестнице до входной двери, а еще двое останутся у квартиры на всякий пожарный.

Я слегка хмурюсь, выслушивая объяснения, после одобрительно качаю головой.

— Отлично, но это полбеды. Главное, чтобы это распределение сработало исключительно в нашу пользу. Нельзя накосячить, вам ясно, бездари?

Банда бодро кивает, словно по команде.

— Замечательно. Тогда трое со мной, желательно самые тихие, но крепкие... — мой взгляд скользит по группе пацанов, выискивая жертв моего выбора. —Пусть будут Юра, Илья и Влад. Остальные рассоситесь по плану.

Вперед выходят трое названных, и в ту же секунду мы бросаемся по лестнице на шестой этаж. Знаю, что на этой лестнице камера не работает, а, поедь мы на лифте, — нас бы засекли.

Мимо летит жирная цифра пять, криво нарисованная на штукатурке этажа. Сзади меня протяжно тянется жалкое кряхтение парней, а я бегу на адреналине. Какая, к черту, дыхалка, когда я могу отомстить той твари, что надругалась над моим ангелом? Такое не прощается, а уж тем более не остается безнаказанным.

— Шевелитесь, — рявкаю на ходу, даже не оборачиваясь. Суетливые шаги позади ускоряются.

И вот я останавливаюсь. Цифра шесть. Я почти у цели. Пацаны сгибаются к коленям, пытаясь отдышаться — слабаки. Их надо тренировать усерднее.

— Эта тетка не блещет умом и сообразительностью, так что, Кирюха, сразу можешь болтать, — спокойно наставляю я, чувствуя, как чешутся ладони от предвкушения сладкой мести. Черт, как бы я не отнекивался от этих мыслей, все равно на язык лезет именно это слово. Я не защищаю Лизу, а намереваюсь мстить. Но это тоже защита. Защита от новых нападений. Если знаешь, что на тебя набросится хищник — действуй первым, будь умнее. Я тяжело выдыхаю, сжимая кулаки. Пора. Я просто задавлю ее. Просто задавлю, и не более...

Мой палец замирает над кнопкой звонка в дверь. Лиза... Надо ей написать. Она же не обиделась, что я так холодно написал? Кажется, что если я читаю свое же сообщение холодно — она тоже. Мои брови сводятся на переносице, я мотаю головой. Нет, сейчас не время. По коридору эхом разносится оглушительный звон колокольчика. Люминесцентная лампа мигает над потолком, временами погружая нас в тень.

Прислушиваюсь. В квартире слышится суета, голос Елены и лай маленького шпица. Я не сдерживаюсь и морщусь — мне никогда не нравились долбанные мелкие псины. От них нету пользы, да и больные они, как калеки. Дверь распахивается. Нас озаряет желтым светом, а терпкий запах противных сладких духов забивает нос.

— Ах, Элиот, мы так рады тебя видеть! — с порога начинает сюсюкать мать садистки. Ухоженная женщина средних лет, до омерзения похожая с дочкой. Я выдавливаю дружелюбную улыбку.

— И я рад вас видеть, Елена Владимировна, — голос звучит приторно-сладко, наверное, даже интимно. Мои пальцы подцепляют ладонь женщины, подносят к сухим губам, и я оставляю легкий поцелуй на тыльной стороне ладони, подавляя рвотный позыв. Надо будет помыть рот с мылом, прежде чем целовать моего ангела.

На щеках мамки появляется розовый румянец, кокетливая улыбка, а также новый приступ тошноты в моей глотке. Всегда знал, что эта тетка просто не наигралась в ребенка. Может, поэтому ее дочь такая сука?

— Элиот, а там твои друзья пришли, да? — наивно спрашивает тетенька, заглядывая за мою спину, нарочно касаясь цепкими руками моих плеч. Меня почти передергивает, но я держу свой холерический нрав на коротком стальном поводке. Шпиц надоедливо крутится под ногами, явно нарываясь на пинок. Но животных бить — самый мерзкий поступок.

— Да, именно так. Вы же не против, Елена Владимировна?
— Конечно нет, Элиот! Вы к моей Лидочке небось? — от одного этого имени меня бросает в слепую ярость. Держись, Эл... — Она так много о тебе говорит, Ковалев!

Мамка похлопывает меня по плечу, задорно хихикая. Этот смех режет мои барабанные перепонки, пока я рукой приглашаю пацанов внутрь.

— Ребят, это Елена Владимировна, — протянув руку в сторону женщины, представляю я, внимательно смотря за реакцией мелкого. Он просто стоит и тупит, хотя должен открыть свой рот и говорить, говорить, говорить. Недоумок.

— Ах, какие вы симпатичные ребята! — умиляется взрослый ребенок, потрепывая Кирилла по волосам. Меня все же начинает трясти от отвращения. Я отворачиваюсь, чтобы сделать пару спасительных вздохов, прежде чем продолжить. Я хотя бы угадал, что он ее очарует.

— Кирилл сегодня, к сожалению, получил нагоняй от родителей и не смог поужинать, — с фальшивой прискорбностью охаю я, покачивая головой. Елена ведется и на это, хватаясь за сердце и ошарашенно задерживая дыхание. Приходится мне состроить еще и щенячьи глазки на добивку. — Прошу, Елена Владимировна, если вам не тяжело, покормите его, чем есть. У меня, как вы знаете, тоже пусто, а вы такая добрая!

Владимировна смущенно морщится, отводит глаза и теребит домашнее платье, словно первоклассница. Господи, как я унижаюсь...

— Ладно, уговорил, Ковалев. Что с вас, мальчишек, взять!

И тут же Кирилл исчезает за поворотом на кухню. Эта тетка так тащит его, что он, бедняга, спотыкается о ее пятки. Знаю, что, скорее всего, это она будет трындеть без умолку, но оттого лучше. Минус на минус дает плюс. Они точно найдут общий язык. Шпиц бежит с этим раздражающим тявканьем следом — не сдерживаюсь и бормочу ругательство вдогонку.

Я оборачиваюсь к оставшимся троим, стряхивая следы прикосновений Елены с плеч. Мерзость какая. Надеюсь, Лиза не тронет эту футболку, пока я ее не постираю.

— Ладно, ребят, пошли. Пора, — холодно заявляю я, круто разворачиваясь на пятках в сторону комнаты садистки. Вот она... Точка невозврата. Я смогу. Ради Лизоньки.

Я даже не стучусь. Распахиваю дверь комнаты и сканирую помещение разъяренным взглядом. Выглядит это все как сущий рай ОКРщика. Все до психоза идеально, кроме хозяйки. Мои зрачки мгновенно выхватывают грязь во всей этой накрахмаленной чистоте. Эта грязь сидит за своим идеально вычищенным столом в огромных наушниках. Не слышит, значит. Я стискиваю челюсти и делаю шаг в ее сторону. И тут же останавливаюсь. Мои мышцы наливаются обжигающим свинцом. Блять. На экране ее компьютера то, над чем она так кропотливо сидит. Эта компрометирующая фотография Лизочки стала еще хуже. Волосы на моем затылке встают дыбом, а кулаки сжимаются так, что в ладонь болезненно впиваются ногти. Она. Фотошопит. Ее. Да так, что становится тошно. Мое тело действует само по себе.

Я не сдерживаюсь. Схватив эту дрянь за волосы, я скидываю ее с кресла на пол. Мне абсолютно плевать на разбитые колени этой сволочи. Естественно, раздается вскрик удивления, перемешанный с болью, но мои парни затыкают ей рот платком. Наушники улетают в другой конец комнаты, пока мы расправляемся с этими бессовестными руками, связывая их за спиной. Длинные ногти оцарапывают мою ладонь, но я не издаю ни звука. Она еще смеет рыпаться и вырываться. Глупая. Со мной это дохлый номер. Моя рука возвышается над головами, через секунду оставляя смачный шлепок на белой щеке. Одна пощечина, и садист готов к переговорам. Я тяжело выдыхаю, встряхивая пальцы, стараясь нацепить на своего холерика поводок. Главное — не разойтись...

— Вы только посмотрите на это... — тяну я, склоняясь к лицу яростной садистки. Она уже плачет, а я всего лишь дернул разок за косичку, да шлепнул по щечке. А Лиза не плакала. И никогда бы не заплакала. Какая мерзость. Но оттого и весело. Мои губы растягиваются в оскале. — Как интересно все получается, правда?

Она что-то там мычит, пока я вальяжно прохожу к компьютеру, заглядывая в экран. Если бы мы не пришли, бог его знает, что бы эта сука намутила с этой фотографией! Если даже сейчас она... Заставляет Лизочку с фотографии делать такую грязь, то... Мое лицо искажается гримасой отвращения. Нет, надо избавиться от этого. Черт, а Череп сегодня вообще не пришел на дело... Вот же ж... Но он сделал очень важную часть: удалил фотки с их аккаунтов. Пусть отдыхает.

— Кажется, я предупреждал о последствиях... — бархатный рокот проходится по головам, оседает на стенах, пока я плюхаюсь в кресло и принимаюсь удалять фотографии с компьютера и приложений. Очищаю корзину, карту памяти, облако... Отовсюду надо удалить. — Может, ты глухая? Или недостаточно серого вещества в крохотном мозге?

Снова раздается разгневанное мычание — пацаны держат дергающуюся тушу, удерживая ту на коленях. Я лишь цокаю языком, беря ее телефон в руки. Пароля не знаю, поэтому делаю проще. Набрав в экстренном вызове комбинацию цифр, телефон сносит все свои данные, а пока он перезагружается, я поворачиваюсь к брыкающейся мерзости.

— Я же тебе нравлюсь, да? У тебя так расширялись зрачки, когда я подошел к тебе в коридоре... — мечтательно прищуриваюсь я, опираясь о подлокотник кресла, чтобы подпереть свободной рукой голову. Мычание затихает, испуганный взгляд устремляется в мои глаза снизу вверх. Не могу сдержать смешка от этой жалкой картины. — Да уж, ты очень и очень ошиблась, решая поступать подобным образом из-за ревности. Прямо героический поступок! Но невероятно глупый.

Наконец телефон включается. Я быстро проверяю пустую галерею, откидываю железку на стол и встаю с кресла, принимаясь расхаживать по комнате. Это работает на нагнетание атмосферы. Особенно забавно наблюдать за дрожью людишек, когда заходишь за их немощные спины.

— Как это все любопытно, знаешь ли. Ты такая перфекционистка... — мои пальцы пробегаются по идеально расставленным органайзерам, прежде чем столкнуть их на ворсистый ковер, что приглушает звук. Садистка вздрагивает, пытаясь обернуться. Достаточно махнуть рукой, чтобы пацаны надавили на светлый затылок, блокируя мешканья. — А внутри такая грязная. Ты идеализируешь себя? Или у тебя куча комплексов, и ты стараешься компенсировать свою мерзость чистотой?

Останавливаюсь, прислушиваясь к тихим мычаниям и хныканью. О, да, она снова рыдает. Этого она и заслуживает. Надо идти на добивку.

— В любом случае ты гнилая. Не знаю, как ты будешь с этим жить, ведь личина у тебя более-менее. Будешь водить других за нос и врать? Но врать ты не умеешь... — Я пожимаю плечами, скидывая на ковер еще один идеальный органайзер с бумагами. Все содержимое разлетается по комнате. — Видимо, будешь бить, как сделала это с Лизой. Такой банальный сценарий.

Снисходительно цокнув языком, я замолкаю. Вот он. Момент, когда необходим мощный удар по ее психике. Люди в слезах и страхе — самые уязвимые. У слепых котят больше мужества. На носочках, не издавая ни звука, я крадусь к дрожащей спине. Знаю, она прислушивается, ждет, нервы обострены, а значит... Вскрикнув, я резко хватаю ее за плечи. По комнате разносится испуганное мычание, переходящее в всхлипы. Я расплываюсь в улыбке.

— Ах, сволочь, ты даже подумать не можешь, что это далеко не все... — фальшиво-успокаивающим голосом шепчу прямо над светлой головой, с силой сжимая хрупкие плечи до влажного хруста. Помещение снова наполняется отчаянными рыданиями сквозь кляп. Грязно, жалко, сопливо. Просто услада для моих ушей. Она принимается часто-часто дышать, чтобы успокоиться, но это еще не все. — Такое, увы, не прощается. А даже если бы и прощалось, прощения ты бы не получила.

Этот жалкий скулеж, кажется, напоминает мольбу. Я переглядываюсь с напряженными парнями, пытаясь подавить улыбку. Она реально пытается просить прощения? Горло сокращается в приступе смеха, отчего все вздрагивают. Мой голос эхом скачет от затихших стен, многократно усиливая громкость. Все остальные молчат, а оттого я звучу даже безумно. Вот ведь...

— Ты... Ты сейчас молишь о спасении? — задыхаясь от хохота, я хватаю светлые волосы в стальной кулак и с силой тяну на себя. Ее голова откидывается назад, и в этот момент мой смех стихает. Лицо застывает ледяной яростью. Я вижу, как по ее щекам стекают эти слезы вперемешку с тушью, вижу, как течет слюна из-под кляпа, и это заставляет кровь кипеть от гнева с отвращением. — Ты сейчас серьезно?

Я дергаю за волосы еще сильнее, улавливая стон боли. Не могу сказать, что мне не нравится. Наверное, это неправильно, но... Я дергаю снова, заставляя садистку выгнуть шею и распахнуть зареванные окуляры. Мне вообще ее не жалко. Даже капельку. Мой взгляд падает на покрасневшую от пощечины щеку, и в сознании тут же всплывает Лиза. Эта маленькая девочка, лежавшая хреновы часы без сознания. Девочка, что спасла моего пацана, но не опустилась до насилия. Черт, а увидь она меня в таком состоянии, она бы испугалась? Но ее же здесь нету... А договориться со скулящей, напуганной тушей всегда можно. Лизонька и не узнает.

— Слушай, сволочь... — задумчиво прищуриваюсь я, кончиком пальца свободной руки надавливая на покраснение. Туша подо мной дергается, но парни крепко держат ее связанные запястья. — Вот тут должно быть еще кое-что, а то как-то нечестно получается...

Испуганная овца хлопает ресницами, таращась на меня так, будто я ее сейчас грохну. Ну что за глупости. Закатив глаза, я лезу рукой в карман и достаю перочинный нож, выигранный в одной схватке лет шесть назад. Лязганье заточенного металла рассекает наэлектризованный воздух. Все затаивают дыхание. Я даже могу услышать, как колотится сердце садистки. По венам разливается чистейший адреналин и азарт. Сейчас будет самое захватывающее.

— На Лизоньке были следы твоих когтей, — холодно тяну я, приставляя лезвие к покрасневшей щеке. Садистка превращается в каменную статую. Вообще не сопротивляется. Как же это жалко. Мой кулак в блонде сжимается сильнее, чтобы она не рыпалась. — Но у меня их нету, поэтому приходится импровизировать.

Лучезарно улыбнувшись, я без промедлений, без малейшего сомнения надавливаю на кожу, мучительно медленно проводя острием из-под глаза и до самого подбородка по красной коже. Истошный, полный рваной боли визг закладывает уши, и в этот момент пацаны хватают ее за шею, но не душат, нет. Пугают. Она должна бояться. Должна проглотить бесполезный язык от ужаса. Тут же на наши пальцы просачивается алая кровь, а из-за контура пореза виднеются сгустки тошнотворно-желтого жира. Я тихо присвистываю, наблюдая за этим кровавым зрелищем, пока на бледном лбу сгущаются капли ледяного пота, смешиваясь с кровищей. Да, она боится до чертиков. Именно то, что нужно... Восхитительно.

— Посмотрите только... Какое очарование... — горячо выдыхаю я, чувствуя, как бьется пульс в висках. Вот ради таких моментов триумфа и стоит жить. И ради Лизоньки. Все это ради Лизоньки. Моего ангела. — Но у тебя явно больше когтей для одного жалкого пореза. Это же детский сад, а не ранение, правда?

Она начинает дергаться, выть, как раненное животное, но меня уже не остановить. Зверь сорвался с поводка, и просит большего.

— Тише-тише, не скули... Ты же не хочешь, чтобы твоя мамочка еще и за это тебя наругала? — ухмыляюсь я, поднося нож к своему рту и с наслаждением облизывая окровавленное оружие. Парни смотрят на меня в легком шоке, но хватки не ослабляют. По языку растекается солоноватый металлический привкус, и он мне приятен. Сглотнув, я приставляю обслюнявленную мощь к свежей ране, с нажимом проводя по желтым сгусткам. Пусть визжит. Пусть брыкается, от этого лишь веселее.

— Возможно, пойдет заражение, а, возможно, тебе повезет... — мой голос, словно теплое одеяло, укрывает густой воздух. Но даже в теплом одеяле можно запутаться и задохнуться. Острие скользит чуть ниже первого пореза, оставляя за собой ярко-красную полосу, что тут же расходится от натяжения. Глаза садистки закатываются от болевого шока, тело постепенно слабеет, но держится на коленях. Она даже не рыпается, что в какой-то степени нагоняет скуку. Я морщусь. — Слышь, ты везучая? Как думаешь, госпожа удача на твоей стороне?

Из меня снова вырывается истошный смех, пока я делаю последний порез. Глубокий, болезненный, который она надолго запомнит. А самое смешное, что от шрама она не избавится. Расстояние между порезами слишком маленькое, чтобы сделать аккуратные швы. По крайней мере, на Илье это выглядит уродливо. Ее лицо окончательно испорчено. О, боже, как я на это надеюсь.

— Вот теперь твоя внутренняя гниль будет видна всем, — довольно вздыхаю я, вытирая свой ножик о ее футболку, после чего убираю его в карман. По рукам парней, что держат ее шею, стекают алые, до умопомрачения красивые струи, перемешанные с горючими слезами и холодным потом. Ткань одежды уже насквозь пропиталась грехом. Даже не знаю, как дрянь будет это отмывать. Это ее проблемы, ведь мои пальцы чисты. Вот, что значит ювелирная работа!

— Достаточно с тебя, — ухмыляюсь я, и пацаны тут же отпускают это жалкое создание. Слабое тело валится на ковер, дергаясь и хныча. Я даже не буду ее развязывать. Пусть сама с этим справляется. Даже если ее мамка это увидит, она не поверит дочери, это я знаю из ее же рассказов. Такая глупая семейка, что слов не подобрать. Легче операции и не придумаешь. Скука смертная. — На этот раз.

Выпрямившись, я встряхиваю ноющие от напряжения руки. Парни судорожно вытирают руки об одежду садистки, как вдруг из-за двери раздается громкий вдох. Я оборачиваюсь и вижу в проеме Кирюху. Мелкий стоит, глядя на нас огромными жадными глазищами. Я вижу, как дрожат его пальцы, трясутся колени... А привлекает другое — на детском лице восторженная улыбка. Он одухотворен. Он видел. Я подношу к губам указательный палец, намекая на молчание. Кирилл кивает и быстро убегает. Видимо, время поджимает, и нам пора идти. Надо будет обговорить эту ситуацию с ним. Он должен понять все корректно, а пока я одергиваю джинсовку.

— Хорошо поболтали, садисточка. Надеюсь, такого больше не повторится, — напоследок пихнув ногой скулящее существо, я и пацаны покидаем комнату, заботливо прикрыв дверь в разгромленную комнату.

Теперь Лизе не грозит эта мразь, но есть вторая. Хотя, эта сейчас сто процентов начнет звонить Золотаревой, хныкать и жаловаться. Может, есть смысл оставить ее на потом, чтобы потомить в этой пугающей атмосфере податливые женские мозги. Да, думаю, поступим так. К тому же уже поздно. Будет подозрительно, если мы заявимся под видом друзей. Да и я вымотался, как собака. Устал. Лучше пойти домой и написать моему ангелу. Да, я определенно хочу к ней. Хотя бы по переписке. Как она там? Ох, поскорее бы вылечилась... Моя девочка...