Глава 2: Ожившая легенда

Деревню Аманосато («Небесная деревня») Сора Исаму знал с детства — каждую улицу, каждый дом, каждую тропинку, даже рисовое поле, в которое он порой убегал, будучи ещё ребёнком, каждый дзиндзя¹, посвящённый великому божеству Инари² и другим ками³.

В культуру божеств и духов внука посвящала его бабушка — Тамаки Хару. Это была невысокая, худая пожилая женщина с аккуратно убранным пучком седых волос. На вид ей было лет шестьдесят пять, но спину Хару-сан всегда держала прямо — не повезёт тому, кто вызовет её гнев. Она работала продавщицей на деревенском рынке и регулярно ходила в святилище. У Тамаки Хару всегда были тёплые, хоть и порой уставшие карие глаза, которые повидали многое и которые Исаму так сильно любил.

В детстве вместо добрых сказок на ночь Тамаки Хару рассказывала внуку о духах, божествах и легендах, которые знала. Маленький Исаму обожал их и искренне верил. Внук уважал свою бабушку: она была в меру строгой и доброй с ним, но обладала тем самым выточенным стержнем внутри, который мог и защитить, и дать отпор.

Муж Хару — Тамаки Кендзи, дедушка Исаму. Он — ворчливый старик и заядлый шутник, который всегда сможет разрядить обстановку (и довести бабушку до белого каления). Кендзи-сан старше своей жены на два года, давно поседел, носит длинную бороду и работает на рисовом поле. В прошлом он был художником и до сих пор любит расписывать бумагу. Он человек чистой души, но в духов и божеств искренне не верит. Когда Исаму был ещё маленьким, Кендзи любил шутить над ним и пугать, говоря: «Это духи!»

История знакомства бабушки и дедушки Исаму началась, когда Кендзи, будучи юношей, приехал из Токио в деревню Аманосато за вдохновением для живописи. Он был очарован рассказами о местных храмах и обычаях. В один из дней он встретил молодую Хару, которая сразу привлекла его внимание своей красотой. Кендзи попросил её позировать для портрета. Но постепенно их общение переросло в глубокие чувства, и он решил остаться в этой деревне. Родителей у Тамаки Кендзи не было отроду, так что переезд в тихую деревушку не составил труда, а родители Хару были только рады юному художнику из Токио.

Дом Тамаки стоял на пригорке, откуда открывался вид на рисовое поле, которое Кендзи-сан обрабатывал с той же бережностью, с какой некогда смешивал краски на палитре. Это было старое деревянное строение с потемневшей от времени черепичной крышей, чьи изогнутые края напоминали Исаму шляпу ками, сошедшего с гравюры. Фусума⁴ — раздвижные двери из рисовой бумаги — давно потеряли первоначальную белизну, но их рисунок, выведенный дедушкиной рукой: ветка сакуры, упавшая на снег, — всё ещё хранил тепло его кисти.
Генкан⁵ встречал каждого запахом старого дерева, земли и едва уловимым ароматом ладана, что тянулся из маленькой ниши с маленьким дзиндзя в углу. Здесь, сбросив обувь на бетонный пол, Исаму чувствовал, как городская суета покидает его вместе с каждым снятым кроссовком.
Энгава⁶, открытая веранда, выходила в небольшой сад, где росла старая слива, помнившая ещё родителей Хару. Летом цикады устраивали здесь свои концерты, а ветер играл с фурином⁷, чей хрустальный звон разгонял удушливую жару. Внутри пахло рисом, зелёным чаем и чем-то ещё — тем неуловимым «домом», что не купишь в магазине и не опишешь словами.
В комнате Исаму, бывшей когда-то комнатой его матери, стоял старый котацу⁸, под столом которого грелся в детстве сам парень, зарывшись в одеяло до самой шеи. Стены помнили царапины от игрушечного меча, а потолок — следы от запущенных носков. И хотя сейчас Сора Исаму считал себя слишком взрослым для такого, тайком он всё равно опускал руку под стол, проверяя, не ждёт ли его там тот самый уют — никуда не делся.

Мать Исаму, Асами, не любила оставлять сына в этой деревушке. Она считала, что он не должен забивать себе голову всякой ерундой вроде легенд и духов, а должен учиться и в будущем найти хорошую работу. Но она также понимала, что ей и сыну нужен отдых. Отношения Асами с родителями были напряжёнными из-за её частого пьянства и вспышек гнева в адрес сына. Всё это было следствием ухода её мужа, который покинул её, когда узнал о незапланированной беременности. Бабушка однажды хотела написать заявление в полицию на дочь, но ей помешало то, что Исаму всем сердцем любил свою мать. Впрочем, сам Сора Исаму предпочитал не лезть в семейные разборки.

***

Ощущение свободы — вот что делает по-настоящему живым. Огромное рисовое поле, небо, живописно расписанное самыми яркими акварельными красками, лес неподалёку — уйма оттенков и причудливых форм крон и стволов деревьев. Звуки наполняли это, казалось, райское место: стрекотание цикад, пение птиц, шелест листьев от лёгкого ветерка. А запах? Кислород был настолько насыщенным, что у Исаму закружилась голова — то ли от непривычки, то ли от счастья.
Каждые каникулы у любимых бабушки с дедушкой — разве это не подарок? Он всегда ждал таких моментов от лета к лету.

На юноше была чуть великоватая белая футболка из хлопка, серые шорты и лёгкие кроссовки, которые отбивали свой ритм по узкой тропинке на окраине деревни. Через плечо у него висела чёрная барсетка, в которой лежали старенький, но рабочий телефон, проводные наушники и пара леденцов, украденных перед завтраком, на который он так и не пошёл. Еда подождёт, еда найдётся всегда, а такие чудесные моменты — нет. Сора Исаму ценил время, ведь знал, что три месяца только кажутся бесконечностью, а в итоге эта бесконечность обернётся очередным воспоминанием, навевающим грусть. Поэтому он старался наслаждаться каждым мигом.

В руках он держал бинокль, которому было лет семь, но он прекрасно работал и служил приятным воспоминанием, подаренным дедушкой Кендзи на девятый день рождения внука.

Сора Исаму, пусть и всегда один, не собирался сидеть сложа руки. Сегодня он собирался в запретный лес Цукикагэ но мори («Лес лунных теней»). Местные обходят его стороной: бабушка однажды рассказывала, что в этом лесу живёт много духов, и большинство из них не слишком доброжелательны. Но всё это было в детстве. Сора Исаму вырос, ему уже шестнадцать, и теперь он не верит словам — ему нужны доказательства.

Было два варианта: первый — если он ничего (или никого) не найдёт, то больше не будет верить в эти сказки, и мать окажется права; второй — если найдёт… Он ещё не придумал, что будет делать тогда. Всё решится на месте, в зависимости от обстоятельств. Всё-таки ему слабо верилось во второй вариант. Мир большой: если бы эти легенды и духи вправду существовали, неужели ни один человек не запечатлел бы их?

Исаму поднёс бинокль к лицу: на просторе, залитом голубым светом, плыли величественные облака, которые чем-то напоминали ему изваяния кицунэ в дзиндзя; вдали люди работали на рисовом поле — они казались ему муравьями; белоглазка распевала свои песни, сидя на ветке какого-то старого дерева.

Ничего примечательного: природа как природа, люди как люди. Внезапно у парня заурчал живот — видимо, он зря пропустил завтрак. Похоже, стоило отложить экспедицию на несколько часов и вернуться с ясной головой. Исаму с досадой провёл рукой по лицу — как можно было так оплошать? Он винил себя. Ладно, сейчас ничего не сделаешь, только вот… Взглянуть бы напоследок на белоглазку — красивая же птица.

Снова бинокль. Он направлен ровно в то место, где сидело это прекрасное маленькое существо с зеленоватой головкой. Что и следовало ожидать — птица улетела. Юноша уже хотел пойти домой, как случайно опустил взгляд ниже. Из-за дерева выглядывало непонятное существо: парень с бледно-серебристой кожей, несколькими белоснежными хвостами за спиной, двумя ушами на макушке — и он смотрел прямо на Сору Исаму своими янтарными глазами с лисьими зрачками.

Повисла тишина. Исаму в течение трёх секунд слышал лишь своё сердцебиение и смотрел только на него — мёбу⁹?.. Вот это было прямое доказательство того, что всё это…

Недолго думая, он сорвался на бег. Надо догнать, надо спросить — мираж ли это? Не очередное ли это изваяние в дзиндзя? Не сон? Не сказка?

Фигура исчезла за деревом.

— Постой! — успел лишь крикнуть Исаму, но таинственное существо уже скрылось.

Он остановился на том самом месте, куда смотрел в бинокль. Выдохнул, оглянулся — никого не было, на первый взгляд. Но Сора Исаму теперь знал, что это далеко не так.

— Я не причиню вреда ни тебе, ни этому месту, кицунэ¹⁰. Прости, что я нарушил твой покой. — Он сделал паузу, что-то обдумывая и решился на смелые слова — Но теперь я буду приходить к тебе каждый день, пока ты сам ко мне не выйдешь.

Сора Исаму развернулся и ушёл в том направлении, откуда пришёл. В голове жужжал рой мыслей — от «Что я наделал?» до «Я теперь не отстану». Похоже, это был мёбу — священный посланник бога Инари. Они не причиняют вреда людям, и слава богам за это. Теперь Сора Исаму понял, что просто уйти и оставить это событие не сможет. Он сам не знал, чего хочет от священного лиса, но следующая его цель была предельно ясна: добиться контакта и ответа со стороны кицунэ.

Дзиндзя¹ — это синтоистское святилище, предназначенное для поклонения ками и проведения ритуалов.

Инари² — одно из главных ками в синтоизме, божество риса, плодородия, сакэ и процветания, чьими посланниками считаются лисы (кицунэ).

Ками³ — духи, божества или священные силы в синтоизме, обитающие в явлениях природы, предметах и предках.

Фусума⁴ — раздвижные двери в японском доме, покрытые бумагой или тканью.

Генкан⁵ — прихожая, где принято снимать обувь.

Энгава⁶ — открытая веранда-коридор, идущая вдоль дома.

Фурин⁷ — традиционный японский колокольчик, подвешиваемый под крышей.

Котацу⁸ — низкий стол с нагревателем и одеялом, символ домашнего тепла.

Мёбу⁹ — белая лиса-посланница Инари, наделённая благородным статусом и сверхъестественными способностями.

Кицунэ¹⁰— это лисы-оборотни, обладающие магией, способностью превращаться в людей и всё большим могуществом с возрастом и числом хвостов, а также нередко служащие посланниками божества Инари (в священной белой форме известны как мёбу).