Глава 5: Глава 4. «Два вторника»

Четверг начался с повторения.

Ио проснулся и сразу понял: что-то не так. Не так, как обычно — не трещина, не будильник, не чужая память. Хуже. Он лежал в кровати и смотрел в потолок, и каждая клетка тела помнила этот день. Он уже проживал его. Вчера.

Он сел. Руки дрожали. Вчера была среда. Он точно помнил — среда, третий день недели, дождь, разговор с Корианом, Нома в пустом коридоре, вечерняя запись в тетради. Сегодня должен быть четверг. Но когда он взглянул на телефон, дата была — вторник.

Не просто вторник. Тот самый вторник. Тот, в который он провалил проверочную по истории. Тот, в который Линч рассказывал ему про Рину. Тот, в который он нашёл Эша на лестнице и услышал фразу: «Ты — переделка».

Он встал и подошёл к окну. За окном шёл дождь — тот самый дождь, который лил во вторник. Те же капли, тот же ритм, та же лужа во дворе, которая потом исчезла в среду и которую он не видел вчера, потому что вчера она исчезла. А теперь — снова здесь.

Он оделся машинально. Мысли метались. Что это? Реальность откатилась назад? Или он проживает один и тот же день дважды? Или это не тот же самый день, а другой, просто очень похожий? Он вышел на кухню. Мама сидела за столом и читала что-то в телефоне — точно так же, как во вторник. Та же поза, та же чашка кофе, тот же свет за окном.

— Доброе утро, — сказал он осторожно.

— Доброе, — ответила она, не поднимая глаз. — Ты сегодня рано.

Он ждал продолжения. Что-нибудь про температуру, про школу, про то, что она звонила классному руководителю. Но она молчала. Просто листала ленту.

— Какой сегодня день? — спросил он.

Мама подняла глаза.

— Вторник. Ты что, забыл? Ты вообще в последнее время странный.

Вторник. Она сказала «вторник». Календарь в телефоне показывал вторник. Дождь за окном был вторничным дождём. Всё было вторником.

Он вышел на остановку. Автобус пришёл по расписанию — тот же водитель, та же кепка, тот же кивок. Ио сел у окна и смотрел, как проплывают мимо дома, вывески, перекрёстки. Всё было точно так же, как во вторник. Не «похоже» — а именно так же. До мельчайших деталей. Вот женщина с собакой — и на собаке синий ошейник. Синий, не красный. Во вторник ошейник был синим, а в среду стал красным. Значит, это действительно вторник. Или его копия.

В школе пахло сыростью. Коридоры были полупустыми — многие опаздывали из-за дождя. Ио поднялся на третий этаж и остановился у двери кабинета 17-А. Дверь была заперта. Замок висел на месте — ржавый, старый, как будто его не снимали много лет. Таблички «Кабинет 17-А» не было. Исчезла. Или ещё не появилась.

Он вошёл в класс. Линч уже был там — мокрый, отряхнулся, швырнул рюкзак на стул.

— Ты вчера спрашивал про Рину, — сказал он. — Я тут подумал, может, ты и правда не помнишь?

Ио замер. Это уже было. Точно те же слова. Та же интонация. Тот же жест — Линч провёл рукой по мокрым волосам, стряхивая капли.

— Ты мне уже это говорил, — сказал Ио.

Линч нахмурился.

— В смысле — говорил? Я только что пришёл.

— Во вторник. Ты сказал это во вторник. Сегодня — тоже вторник. Ты не замечаешь?

Линч посмотрел на него странно.

— Сегодня и есть вторник, — сказал он медленно. — Один вторник. Других нет. Ты в порядке?

Ио не ответил. Он сел за парту и открыл тетрадь. Запись про Рину была на месте. Почерк был его. Слова не изменились. Но под ней появилась ещё одна запись — та, которую он сделал в среду вечером. Про Кориана, про официальную версию, про Ному. Она была здесь. Во вторнике, которого не должно было быть дважды.

Грета Павловна вошла в класс — точно так же, как в прошлый вторник, медленно, тяжело, как будто каждое движение давалось ей с трудом. Она положила журнал на стол и обвела класс взглядом. Её глаза задержались на Ио.

— Сегодня проверочная работа, — сказала она. — Доставайте листы.

Внутри у Ио всё похолодело. Он уже проходил это. Он уже сидел перед пустым листом и не мог написать ни слова. Он уже сдал работу с одним только именем. И теперь ему предстояло сделать это снова — потому что реальность, видимо, решила прокрутить этот день ещё раз. Но зачем?

Он взял лист. Вопросы были те же. И ответы — он знал ответы. Потому, что после позора во вторник он взял учебник и прочитал пропущенную тему. В среду вечером, после разговора с Номой, он сидел и читал параграф за параграфом, пытаясь понять, что он пропустил в той версии реальности, где он был на уроке. Он запомнил. Не всё, но достаточно.

И теперь он мог ответить.

Рука дрожала, когда он вписывал первую строчку. Правильно ли это? Если он напишет проверочную, изменит ли это что-то? Или реальность просто перепишет результат, подогнав под нужную версию? Он не знал. Но он писал. Букву за буквой, строчку за строчкой. Ответы выходили корявыми, но верными — он чувствовал это. Через пятнадцать минут он сдал лист. Грета Павловна взяла его и замерла. Она смотрела на заполненные строчки, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление — или даже испуг.

— Ты подготовился, — сказала она тихо. — Хорошо. Очень хорошо.

Но голос её звучал не радостно. Скорее — насторожённо. Как будто она не ожидала, что он сможет ответить, и теперь это ломало какую-то её собственную картину мира. Ио молча кивнул и вернулся на место. Линч смотрел на него с открытым ртом.

— Ты же говорил, что не знаешь, — прошептал он. — Ты же в прошлый вторник…

Он осёкся. «В прошлый вторник». Линч только что признал, что помнит два вторника. Ио резко повернулся к нему.

— Что ты сказал?

— Ничего, — Линч отвёл взгляд. — Я ничего не сказал. Забудь.

Но Ио видел — Линч помнит. Где-то глубоко, под слоем подчисток и корректировок, он помнит, что этот день уже был. Система не смогла стереть всё до конца.

После урока Ио бросился искать Эша. На лестнице его не было. В столовой — нет. В библиотеке — пусто. Он обошёл всю школу и наконец нашёл его на заднем дворе, под козырьком спортзала. Эш стоял, прислонившись к стене, и курил. Ио никогда не видел его курящим.

— Ты заметил? — спросил он, задыхаясь от быстрой ходьбы.

Эш выпустил дым и кивнул.

— Второй вторник, — сказал он. — Третий, если считать оригинал. Я думал, я один замечаю. Но ты тоже.

— Линч тоже заметил. Он оговорился — сказал «в прошлый вторник». А потом испугался и замолчал. Это значит, что система не всем стирает память до конца.

— Или не успевает, — сказал Эш. — Когда реальность повторяет один и тот же день, нагрузка на систему возрастает. Она не справляется с корректировками. Ошибки накапливаются. Это как перезапись на старую плёнку — остаются следы предыдущей записи.

Он помолчал и добавил:

— Это плохо. Очень плохо. Раньше повторов не было. Я следил. Каждый день был новым — неправильным, несовпадающим, но новым. А теперь система зациклилась. Она пытается найти самую стабильную версию, но не может. Потому что стабильной версии больше нет.

— И что будет?

Эш бросил окурок в урну и повернулся к Ио. Его глаза были красными — то ли от дыма, то ли от бессонницы.

— Будет выбор, — сказал он. — Система выберет одну версию и сотрёт остальные. Совсем. Не временно, как сейчас, а навсегда. И все, кто не вписывается, исчезнут вместе с ними. Ты понимаешь? Это не просто забывание. Это — как будто тебя никогда не было.

Ио молчал. Он смотрел на серое небо, на дождь, на мокрый асфальт, и в голове у него крутилась только одна мысль: он не хочет исчезать. Он есть. Он существует. И он будет бороться.

— Как узнать, какая версия победит? — спросил он.

— Никак, — ответил Эш. — Ты можешь только выбрать сам. Выбрать, в какой версии ты остаёшься. И надеяться, что система выберет ту же.

— А если не выберет?

Эш посмотрел на него долгим взглядом.

— Тогда ты станешь ошибкой. И система тебя удалит.

Весь оставшийся день Ио прожил как в тумане. Он ходил по школе и замечал то, чего не замечал раньше. Вот дверь, которая вчера вела в один кабинет, а сегодня — в другой. Вот объявление на стенде, которое противоречит тому, что висело утром. Вот ученик, которого он видел в столовой, а через десять минут — на другом конце школы, хотя он не мог успеть пройти такое расстояние. Мелкие трещины. Микроскопические несовпадения. Но их становилось всё больше.

После уроков он подошёл к Номе. Она сидела на своём месте и смотрела в одну точку. Перед ней лежал листок бумаги — тот самый, из старого журнала, который она дала ему во вторник. Или не в этот вторник. В какой-то из вторников.

— Вы знали, что день повторится? — спросил он.

— Чувствовала, — ответила она. — Система дрожит уже несколько дней. Она не может выбрать.

— Что мне делать?

Нома подняла глаза. Они были усталыми — такими усталыми, каких он никогда не видел.

— Держись, — сказала она. — Держись за то, что помнишь. За то, что знаешь. За то, кто ты есть. Только это нельзя переписать. Только это настоящее.

— А вы? Вы будете держаться?

Она покачала головой.

— Я уже не знаю, что я помню, а что — нет. Я слишком долго здесь. Слишком много версий. Иногда мне кажется, что я сама — ошибка системы. И однажды она меня исправит.

Ио хотел возразить, но она уже отвернулась и снова уставилась в одну точку. Он понял — разговор окончен.

Вечером он сидел над тетрадью и писал. Запись получилась длинной, сбивчивой, но главное он вывел крупными буквами внизу страницы: «ДЕНЬ ПОВТОРИЛСЯ. ВТОРНИК БЫЛ ДВАЖДЫ. Я ПОМНЮ ОБА. ЛИНЧ ПОМНИТ. ЭШ ПОМНИТ. НОМА ЗНАЛА. ЭТО НЕ СЛУЧАЙНОСТЬ».

Он закрыл тетрадь и посмотрел на календарь. Завтра должна быть среда. Или снова вторник. Или что-то третье, чего ещё не было. Он не знал. Но он знал, что проснётся утром и снова будет проверять реальность. Снова будет искать несовпадения. Снова будет держаться.

Потому что больше держаться было не за что.