Глава 3: Глава 1
Глава 1
2
0
За окном трамвая проплывали мирно спящие ларьки и магазинчики, тускло освещенные камнями-светлячками. У некоторых, более зажиточных продавцов имелись восковые свечи, а еще реже - астральные лапмады. Сольвейг поджала губы — давно хотелось иметь хотя бы самую маленькую астро-лампочку. Чтобы ночью читать книги, не тратя дорогой свечной воск. А то от светлячков толку почти нет.
Соль вздохнула и пересчитала оставшиеся деньги. Два солара и восемь искр. Ничтожно мало. Если Сольвейг хочет прожить до конца дыхания, то ей надо начинать топать ножками, а не разъезжать на летающих трамваях. Но она, как и все фейри, жила в Лиминаре — закрытом районе, а он находился чудовищно далеко от центра Аурелии.
А вот и ее станция.
Сольвейг осторожно спрыгнула с подножки, придерживая лямку школьного рюкзака. Вместе с ней вышла на остановку какая-то девушка. Явно не фейри, человек. Сольвейг покосилась на прибывшую. Может, перепутала остановку? Ну пусть тогда разбирается сама.
Сольвейг прибавила шаг и направилась к своему дому, который находился на самом крае Лиминара. Интересно, мать уже приехала? А то ее нет уже 6 дней... Она никогда так долго не задерживалась.
С ужасом Сольвейг обнаружила, что девушка идет туда же, куда и она. Что ей надо от нее?
Наконец Соль дошла до дома. Сейчас было дыхание Золотых листьев — холода еще не наступили, но летней жары уже не было. В воздухе витал свежий, после дождевой запах. Вдохнув поглубже, Соль вступила на ступеньку своего хлипенького дома. Внезапно на ее плечо опустилась рука, заставив девочку вздрогнуть.
— Сольвейг, верно?
Соль медленно развернулась, бесцеремонно сбросив с себя руку.
— А вам-то что?
Девушка мягко улыбнулась, но выражение лица получилось натянутым и ненастоящим.
— Я из орган опеки. У тебя есть пять минут для того, что бы собрать вещи в приют.
Слова повисли в воздухе — холодные, как утренний туман.
Соль не сразу поняла их смысл. А когда поняла — в груди что-то тихо оборвалось.
Сольвейг лихорадочно рылась в ящиках, прислушиваясь к шагам в коридоре. Пять минут. Всего пять минут, чтобы собрать всю жизнь. Она перерывала бумаги в кабинете матери, стремясь найти хоть какую-нибудь зацепку. Хоть какую-нибудь...
Черт, черт, черт!
Детские рисунки. Высушенные цветки, которые рассыпаются от одного прикосновения. Рваные, мятые географические карты с пятнами от кофе. Фотографии самой Сольвейг в детстве и ее матери в юности... красивая, с русыми, ассиметричными волосами — с одной стороны были мелкие кудряшки, с другой — идеально ровные пряди.
Но это все было бесполезно!
Дальше... пустые тетради, тоже все испачканные кофе и травяным чаем, от чего в комоде пахло можжевельником, смолой и старой бумагой...
Наконец, Сольвейг вытащила из под бесконечных завалов альбомов с засушенными растениями толстую тетрадь в темно-зелёной кожаной обложке. Дневник матери. Именно то, что искала Сольвейг. Ее мать часто сидела за этим дневником, постоянно таскала его с собой и при каждом удобном случае открывала его и начинала строчить. Сольвейг запрещалось его читать. Чуть ли не единственное, что ей запрещалось. Но сейчас ей было абсолютно плевать на правила.
Сольвейг быстро развязала замысловатый узелок и открыла дневник. В нос сразу же въелся терпкий, густой, какой то металлический запах. От старых страниц пахло плесенью, дымом и любимым маминым травяным чаем. Сольвейг зарылась носом в бумагу и зажмурилась. Запах мамы. Из глаз потекли слезы, но Сольвейг приказала себе сейчас же взять себя в руки — нельзя, что бы тетрадь пострадала. Тем более, пока нет доказательств смерти, всегда будет оставаться шанс, что она жива и с ней все хорошо. Просто... ушла в путешествие. Никого не предупредив. Вполне в ее духе.
— Соль, ты скоро? — раздался голос в коридоре. — Я не могу долго ждать!
Черт!
Сольвейг кинула тетрадь в сумку. Внезапно она заметила выпавший листок. Дрожащими руками она подобрала его и развернула.
КАРАСАР.
Дерганными, огромными буквами. На всю страницу. Что это?
Некогда!
Сольвейг кинула листок в сумку и дёрнула молнию. Та застряла на полпути. Пальцы вспотели, соскочили. В горле пересохло так, что невозможно сглотнуть. Шаги в коридоре? Или показалось?
Она дёрнула ещё раз, с такой силой, что хрустнул сустав. Молния поддалась.
Сольвейг закинула сумку на плечо. Мысли метались: приют, отец, где отец, почему его нет, почему всё так... Слёзы защипали глаза, но она приказала себе: не сейчас.
— Сольвейг! Я серьёзно, у меня нет времени!
— Иду! — крикнула Сольвейг, но голос сорвался. Пришлось откашляться и повторить. — Иду.
Сольвейг вышла в коридор — и замерла.
Рядом с девушкой из орган опеки, стояла другая женщина. Высокая, в строгом тёмном костюме, с лицом, которое Сольвейг видела на портретах в школьном холле.
Эльза Морвуд. Член Совета Двенадцати.
У Сольвейг перехватило дыхание. Она моргнула — раз, другой. Женщина не исчезала.
Представитель власти. В её доме. Пришла... за ней? Руки, только что сжимавшие лямку сумки, вдруг онемели.
Сердце пропустило удар, а потом забилось с бешенной скоростью. У матери были проблемы с властями — Сольвейг всегда это знала. А если Эльза здесь, то... Черт! Кажется, у нее проблемы.
Мозг наотрез отказывался переваривать информацию, но Сольвейг заставила мысли нестись с бешенной скоростью. Думай, дура, давай же!
Надо бежать. Надо сваливать из этого чертового города! Надо сбегать в леса Сильвана, пока эти две не решили устроить аутодафе прям тут и поджечь ее дом.
Внезапно Сольвейг осенило. Они же бескрылые!
Сольвейг осторожно сделала шаг в сторону. Еще.
— Стой. — пригрозила Эльза. Но было уже поздно.
Сольвейг, крепко прижав к себе сумку, бросилась к выходу. Быстрей, быстрей, быстрей! Она на ходу расправила крылья, разорвав школьную рубашку, и выпорхнула на улицу В лицо ударил колючий, холодный ветер, сдувая с щек слезы и оставляя жгучий румянец. Она рванула верх, вдыхая аромат облаков, свежести, аромат свободы...
А потом ее дернуло.
Как будто кто-то схватил её за грудную клетку изнутри и рванул назад. Небо превратилось в огромную вспышку, которая ослепляла и съедала глаза. Уши заложило, и где-то глубоко в голове был слышен писк. Казалось, внутренние органы разорвались на части, кости выгибались, прорезая кожу и вырываясь наружу. В легкие заливалась горячая, кипящая кровь и Сольвейг начала задыхаться.
Она падала. Кувырком, нелепо, как подбитая птица. Ветки хлестнули по лицу, сумка отлетела в сторону. Удар о землю выбил весь воздух из лёгких.
А потом наступила тьма.
***
Она очнулась от удара головой об сиденье повозки. Еще удар. Писк в ушах усилился. На голову будто надели железную повязку и сильно-сильно натянули, а теперь бьют кувалдой. В нос ударил запах старой кожи, лошадиного пота и чего-то металлического. Где-то далеко, сквозь писк в ушах, пробивался скрип колёс и цокот копыт. Жива. Её везут.
Следующий удар пришелся прямо по ссадине. Сольвейг зашипела и открыла глаза. По сетчатке ударил луч солнца и мир поплыл пятнами. Она попыталась прикрыть глаза рукой, но конечность заныла настолько сильно, что Соль решила больше не двигаться. Прищурилась. Ногти сломаны, под ними — грязь и кровь. Как будто бы не ее рука. Сольвейг попыталась опереться на спинку сиденья, но сломанные крылья, плотно прижатые к лопаткам, заныли, давая о себе знать. Сольвейг дёрнулась вперёд, стиснув зубы от боли. Понятное дело, упасть с такой высоты. Что это вообще было? Как будто... током ударили. И почему она все еще жива?
Наконец, она взяла себя в руки и осмотрелась. Глаза двигались рывками, перед ними всплывали тёмные пятна, мир никак не хотел становиться чётким... Что-то не так. Сердце колотилось где-то в горле, а руки дрожали, делая ссадины еще больнее.
Сумка. Где, черт возьми, ее сумка? Где... сердце пропустило удар. Она смотрела в точку где-то в воздухе и дышала часто-часто. Пальцы уже не просто дрожали — их выкручивало. Она шарила по сиденью, по полу, по своим коленям, не веря, что сумки нет. Сердце рухнуло вниз. Она падала. Вместе с сумкой. А потом... Или нет? Или сумка осталась там, когда она побежала?... Черт, черт, черт!
— Где... — голос хрипел и каждый вдох отдавался болью в рёбрах.
Сольвейг сглотнула. Во рту было сухо, и язык прилипал к нёбу. Она попыталась пошевелить пальцами ног — получилось. Значит, не парализовало. Уже хорошо.
— О, очухалась! — донеслось откуда-то сбоку. — Дурында пустоголовая... Куда полетела-то? — Эльза сидела с пузырьком в руке, отчитывая капли, одновременно осыпая Сольвейг проклятиями. Сумка лежала на ее коленях. Сольвейг выдохнула. Все хорошо. — Сил моих больше на вас нет! Двадцать три, двадцать четыре... На, держи.
Она протянула ей стакан с жидкостью, не особо внушающей доверие. Сольвейг отрицательно помотала головой. Ага, щас. Хотите, что бы она
— Да пей ты! Хотела бы я тебя убить, давно сделала бы это другим способом... — Эльза для убедительности рубанула воздух ребром ладони, едва не задев свисающую с потолка лампочку. — Что вы все, фейри, как бешенные... Твоя мать такая же была, мозгов со спичечную головку, но сообразительная тварь же была!
"Не смей. Говорить про мою мать. В прошедшем времени. НЕ СМЕЙ ЭТОГО ДЕЛАТЬ МРАЗЬ". Сольвейг хотела бы проорать эти слова на всю это гнилую повозку, но ее легкие ослабли настолько, что из рта вылетали только хриплые звуки, даже отдаленно не похожие на слова. Эльза всплеснула руками, чуть не выронив пузырёк, но поймала его на лету, даже не глядя.
— Да выпей ты уже, пока я тебе саморучно в глотку не залью!
"СЕБЕ ЗАЛЕЙ, МРАЗОТА".
Сольвейг осторожно взяла стакан. Пальцы были как ватные и плохо слушались, и ей пришлось перехватить стакан покрепче. Она поднесла его к лицу, с недоверием понюхав. В нос ударил острый и настолько густой запах трав, что, казалось, его можно было попробовать на язык — горький, терпкий, с нотками дыма. Знакомый. Мать часто принимала похожее лекарство. Сольвейг поднесла стакан к губам и залпом выпила. Глоток отозвался болью во всём теле и ее замутило. Сольвейг закашлялась и Эльзе пришлось постучать ей по спине. Тут же по телу раскатилась теплая волна — она началась где-то в животе и поползла вверх, к груди, и вниз, к ногам, неся с собой странное, почти щекочущее онемение. Боль стала значительно меньше.
— Помогло? — осведомилась Эльза. Увидев кивок Сольвейг, она расплылась в улыбке. — Но фейрийские лекарства конечно чертовски хороши! Если бы вы еще не пихали бы борщевик в каждый второй бутылек, — она постучала пальцем по пузырьку, — то цены бы им не было.
Сольвейг поперхнулась. Борщевика в ее стакане еще не хватало.
Наконец, лекарство подействовало в полную силу, и Сольвейг смогла говорить.
— Моя мама... — Голос сорвался, пришлось снова прокашляться. — Она не виновна?
Эльза усмехнулась.
— Твоя мама была наипрекраснейшей женщиной...
— "НЕ "БЫЛА". Есть", — и единственное, в чем она провинилась, это в том, что воспитала такую дурынду как ты! — она ткнула пальцем в Сольвейг, чуть не попав в глаз.
— Вы знаете мою мать? — Глаза Сольвейг округлились. Эта мразь знает ее мать?
— Да кто ж ее не знает! — Эльза хлопнула ладонью по сиденью, от чего повозка закачалась — У любого в городе спроси, знает ли он Сильвестру Роуэн, и тебя либо затопчут, либо вознесут к небесам! Она же столько дел натворила, что уже не пересчитать... — Тут её голос дрогнул, и она резко оборвала фразу. На секунду в повозке повисла тишина, нарушаемая только скрипом колёс.
Эльза отвернулась к окошку, вглядываясь в темноту. Плечи её напряглись.
— И именно поэтому я здесь! — Она резко повернулась обратно, ткнув пальцем уже в сторону окна. — А то, не бось, тебя еще перехватят по пути! А вообще...
Она снова умолкла. В тишине было слышно, как она барабанит пальцами по пузырьку — нервно, быстро. Потом резко остановилась.
— А вообще я искренне не хотела бы, что бы ты доехала до туда. — Руки Сольвейг, только что дрожавшие от слабости, вдруг онемели совсем. Она не могла пошевелить пальцами. — И не в смысле, что хочу тебя убить. — Эльза усмехнулась, увидев реакцию своей подопечной. — Просто... Думаю, Сортилегиум не лучшее место для тебя. — Она тяжело вздохнула.
— Сортилегиум? — Сольвейг почувствовала, что не смотря на тепло лекарства, по спине побежал холодок.
— Да. Интернат, в который тебя везут. Я до конца боролась за то, что бы тебя отправили с фейрийский приют. Тебе самой лучше было бы там. — Эльза отвернулась к окну, сцепив руки на коленях так, что побелели костяшки. — Но, по видимому, у директора всей этой конторы своя игра. В которую я.. — она запнулась. — Не стремлюсь вмешиваться.
Она вновь замолчала. Внезапно Эльза сунула ей в руку сложенный лист. Обычная бумага, чуть шероховатая, с неровными краями.
— На, держи. Вестница. Если совсем припрёт — шепни ей письмо. Она донесёт.
Сольвейг повертела лист в пальцах. Ничего особенного.
— Она живая, что ли?
— Живее некоторых, — Эльза усмехнулась. — Только не вздумай орать на неё. Обидится — улетит и не вернётся.
Сольвейг сунула лист за пазуху и снова посмотрела в окно. За мутным стеклом проплывали серые здания, редкие фонари, чьи-то тени. Город кончался, и повозка нырнула в темноту.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!