Глава 31: Глава 17. Профессиональный нано-удар

Входная дверь скрипнула. Звук уверенных шагав приближался, взбираясь по лестнице, пока не замер прямо за моей дверью. Замок жалобно щёлкнул, пропуская Снейпа в моё личное святилище.

«Неужели решил снизойти до беседы?» — едкая мысль обожгла мой разум. Долгие недели ледяного игнорирования, этот зияющий провал в общении, видимо, терзали лишь меня.

— Кажется, мы договаривались, что вы будете заниматься, — голос Снейпа рассёк наэлектризованный воздух моей комнаты.

— Я и занимаюсь, — отозвалась я, не отрываясь от процесса, поглотившего всё моё внимание.

— Созерцанием пустоты? — иронично заметил он и, словно тень, бесшумно скользнул ближе, остановившись у той самой точки, куда был прикован мой взгляд. — Лучше откройте учебник, что я вам дал. Если, конечно, вас не прельщает перспектива с треском вылететь из Хогвартса за вопиющую интеллектуальную несостоятельность.

«Вообще-то, „вопиющая интеллектуальная несостоятельность“ — это мой фирменный знак. Надо бы уже его запатентовать!» — хотелось бы мне съязвить, но вместо этого я с гордостью заявила:

— Десять сантиметров устойчивого соединения.

Наконец-то оторвав взгляд от кропотливой работы, я встретилась с угольно-чёрными глазами. Профессор вопросительно вскинул бровь, словно готовясь к неизбежному погружению в бездну бессмысленной болтовни. О, я знала этот взгляд. Снейп ждал от меня сокрушительного провала, но пока что он был лишь немного озадачен.

«Не удивляйтесь, профессор. У меня тут своя, маленькая, но захватывающая драма с участием тончайших волокон и моего расшатанного душевного здоровья!» — так и напрашивалось ответвить надменному зельевару, но вместо этого я равнодушно пояснила: 

— Трансфигурация — вот что для меня действительно важно.

«Как, впрочем, и выживание. Но сегодня трансфигурация стоит на первом месте. Потому что, ну, почему бы и нет? Всё равно, рано или поздно, жизнь меня похоронит.»

— Невозможно трансфигурировать невидимый объект, — произнёс Снейп, вглядываясь с подозрением в пустоту передо мной.

— Если только это не тончайшее нановолокно, — сухо парировала я. — Прочность соединения зависит не только от длины, но и от равномерности распределения магической энергии. Дайте мне что-нибудь, что не жалко испортить. Я покажу, что это такое и для чего оно нужно.

Северус бегло осмотрел мою спальню. Его взгляд скользнул по комнате и задержался на чемодане, притаившемся под кроватью. Злобные глазки Василия опасно сузились, и чемодан издал приглушенное утробное рычание, предупреждая о своей нужности и, при необходимости, весьма ощутимой кусачести.

Профессор приблизился к моему столу, взял перо и протянул его мне с такой надменной ухмылкой, что у меня едва не замкнул лицевой нерв. Он ждал не мой триумф в миниатюре, а сокрушительный провал.

Сконцентрировавшись, я плавно подняла палочку, левитируя едва заметную натянутую нить, и резким, коротким движением слегка сместила её вправо. Перо распалось надвое: одна часть осталась в руке зельевара, другая — медленно опустилась на пол.

Подхватила упавшую часть пера, я поднесла её ближе к свету. На первый взгляд, обычный обломок. Но если присмотреться, можно было заметить, как на срезе едва заметно мерцали остатки распадающейся магии.

Отчего-то Северус не был впечатлён моей работой, над которой я провела последние три дня, питаясь исключительно сыром и ненавистью к жизни. Потому что в этом доме ничего другого не осталось, ведь Мистер Надменность не позаботился о том, чтобы восполнить запас продуктов перед тем, как в очередной раз бесследно пропасть!

— Видите? — спросила я, стараясь унять волнение. — Это и есть нановолокно. Тоньше паутинки, но прочнее стали.

Снейп неспешно поднёс половинку пера к самому лицу, рассматривая с пристальным вниманием. Его губы скривились в привычной презрительной усмешке. Моей любимой. Как утренний кофе, только вместо бодрости она дарила вселенскую тоску с лёгкой ноткой обречённости.

— Говорите, прочнее стали?

— Да, над этим мне ещё придётся поработать, — вынуждено призналась я. Нить, конечно же, разорвалась.

— Браво, юное дарование, — протянул он вкрадчиво, медленно опуская обломок пера. — Впечатляюще… для любительского фарса. И очаровательно самонадеянно. Эта миловидная поделка устоит разве перед нежным дуновением сквозняка.

Я замерла, чувствуя, как щёки предательски теплеют под его ядовитым взглядом, и нервно сглотнула, теребя обломок пера пальцами.

— Но позвольте усомниться в практической ценности вашего… «открытия». Зачем тратить силы на паутину, которая рвётся от лёгкого касания, когда зелья творят чудеса без таких театральных жестов? Докажите свою полезность. Или это очередная ваша уловка, чтобы отвлечься от учебника?

— Понимаю, выглядит как фарс, — пробормотала я. — Но это начало! Смотрите: нить рвётся сейчас, потому что формула сырая. Мне нужно отработать устойчивость. Я только в начале пути, профессор, но дайте время — и это затмит ваши зелья. П-просто… нужна практика. И, может, сыр получше?

Он небрежно щёлкнул пальцами, и вторая половина пера в его руке вспыхнула бледно-голубым сиянием, мгновенно восстанавливаясь в целое — истинная демонстрация мастерства, граничащая с издёвкой.

— Что же вы предлагаете с этим делать? — осведомился он с учтивой интонацией, не отрывая взгляда от пера.

— Убивать, разумеется — отрезала я с лёгким фырканьем, качая головой в недоумении перед его наигранным непониманием. Очевидно же! — Быстро, как удар молнии, и совершенно незаметно. В этом, знаете ли, вся суть инноваций.

«Ну не ради же праздного развлечения я столько корпела над ней! Ради праздного развлечения я бы лучше сплела макраме из старых носков.»

Едва уловимая усмешка промелькнула по его аскетичным чертам, выражая снисходительное отношение к моим дерзким потугам на прогресс, но в самых потаённых глубинах тех угольно-чёрных глаз внезапно вспыхнул хищный огонёк неподдельного интереса.

— А теперь, будьте любезны, осветите, как именно вы представляете себе этот утончённый манёвр в деталях? — продолжил он с мягкой настойчивостью, не особо старался скрыть за маской напускной отстранённости истинное отношение к моей идее. Отношение, граничащее, как мне показалось, с абсурдным неверием. 

«Ах, да, абсурдное неверие. Мой второй любимый вкус после безысходности. За ним ещё шёл вкус перегоревших надежд с лёгким флёром отчаянья. Просто мням!»

— Предпочту сохранить это в тайне, — произнесла я, демонстративно отстраняясь от профессора.

Он, как опытный шахматист, выжидал, не делая резких движений. Играл так хорошо, что я почти поверила, будто ему это не интересно. Снейп знал, что рано или поздно я сама выдам себя, выболтаю то, что сейчас так тщательно пыталась скрыть. Но сегодня — нет. Сегодня я была неприступна, как скала, о которую разбиваются волны сарказма.

Затем я медленно повернулась обратно, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно.

— Профессор, мне пора. У меня ещё очень много дел.

Невозмутимо покинув комнату, я направилась в библиотеку, где, мимоходом возвращая книги на полку, высматривала для себя новую пищу для ума. Или, скорее, новую причину для бессонницы и головной боли.

В последние недели Снейп часто отсутствовал, оставляя меня наедине с бесконечным списком книг, которые мне следовало изучить. Что, конечно же, было воспринято мной как долгожданный отпуск от реальности. Чаще всего он возвращался за полночь, едва слышно ступая по сумрачным коридорам. Лишь изредка мне удавалось застать его в кабинете, погружённым в лабиринты размышлений или склонившимся над древними манускриптами. Вечно хмурый, словно туча, вечно поглощённый неведомой тревогой.

Спустившись в столовую, я замерла на пороге, поражённая зрелищем: Северус уже восседал за столом, листая древний, источённый временем фолиант. Его взгляд, скользнув по мне из-под полуопущенных век, казался настороженным, будто бы он выжидал подвоха, следя за моей вознёй с зачарованной кухонной утварью.

Мне удалось освоить несколько базовых бытовых заклинаний. Под моим чутким руководством продукты, принесённые Северусом, сами собой очищались, нарезались и преображались в кулинарные шедевры. И это, безусловно, можно было считать моим главным талантом. Всё остальное, как, например, инстинкт самосохранения и выживание, просто меркли на фоне моей кулинарной гениальности.

Отзывчивый буфет, повинуясь взмаху палочки, услужливо сервировал стол, а левитирующие поварёшки с балетной грацией раскладывали еду по тарелкам. Всё это занимало от силы несколько минут. Ведь время, как мне часто здесь напоминали, в дефиците. А я, знаете ли, тоже очень занятой человек. У меня тут драма разворачивалась, а ещё и ужин готовить.

Наконец, не выдержав неловкого молчания, я первая нарушила тишину, потому что она уже начинала давить на виски, словно невидимый пресс, и требовалось хоть какое-то движение в воздухе:

— Что вы читаете?

Снейп медленно, с ленивой грацией старого кота, оторвал взгляд от потрёпанных страниц, словно взвешивая в уме, стоит ли утруждать свой интеллект откровением перед таким непосвящённым собеседником, и наконец изрёк:

— Древние трактаты по алхимии.

— Алхимии? — вырвалось у меня с неподдельным удивлением. — Желаете создать философский камень?

Он усмехнулся, и эта мимолётная улыбка, как всегда, поразила меня. Как удар молнии в ясный день. Чувствуешь себя при этом, конечно, избранным, но знаешь, что это к добру не приведёт.

— Нет, не философский камень, а кое-что более сложное. То, что вам вряд ли под силу понять.

«О, да, я и не сомневалась. Философский камень — это для плебеев. Ему подавай что-нибудь такое, от чего мир содрогнётся в ужасе.»

Молчание вернулось, обволакивая нас плотным саваном, прерываемое лишь интимным шелестом переворачиваемых страниц, звоном вилки о фарфор и редким потрескиванием свечей, чьи языки танцевали в полумраке, отбрасывая тени на его непроницаемое лицо. Снейп отложил фолиант с деликатной точностью хирурга и принялся за трапезу, сохраняя вид абсолютного безразличия, будто наш диалог о потенциальном оружии апокалипсиса был не более чем светской беседой за чаем. Обыденность, как она есть. Я же, напротив, ковырялась вилкой в тарелке, не в силах проглотить ни кусочка.

Наши отношения с трудом можно было назвать перемирием — негласным и очень хрупким. Настолько хрупким, что случайный чих или кашель могли разрушить эту зыбкую конструкцию. Мы оба продолжали поддерживать фарс: я — мальчик-который-выжил, он — опекун, личный учитель и надзиратель в одном лице. К теме моего неожиданного перемещения из другого мира мы не возвращались. Зачем? Ведь так гораздо проще делать вид, что я просто очередная проблема, которую нужно как-то решить. Просто ещё один крестраж для уничтожения.

Неожиданно Северус отложил вилку и посмотрел на меня в упор.

— Вы действительно верите, что это возможно? — нотки возмущения прокрались в его голос. — Использовать столь тонкую материю для окончательного разрешения конфликта?

«Ну, а что ещё с ней делать? Связать салфетку? Это ж не макраме для тётки, а инструмент, чтоб выживать в этом дурдоме с палочками и зельями!» — но я лишь уклончиво повела плечом, избегая конкретики.

— Я верю в то, что вижу. И, если приложить немного усилий, из этого можно создать оружие, способное изменить ход любой войны.

В моём представлении так оно и было. Это не просто нить, это структура, из которой можно сплести всё, что угодно: непробиваемый кокон, смертоносные сети, ловушку, подобную паутине.

— Представьте, профессор, дуэль. Ваш противник с надменной ухмылкой вскидывает палочку, готовый сокрушить вас заклинанием… и тут — р-р-раз! — он уже лежит на земле, аккуратно разрезанный на две половинки. Никакой предсмертной агонии, никакой суеты. Только чистый, профессиональный нано-удар. А что может быть более неожиданным, чем невидимая нить, которая в мгновение ока превратит вашего врага в фарш? Всё чисто, элегантно… в вашем вкусе, не так ли?

Снейп молчал, тщательно размышляя над моими словами. Его мозг, наверное, сейчас работал на пределе, пытаясь понять, как из моей «детской болтовни» могло вырасти нечто столь… перспективное? В глубине его тёмных глаз промелькнула тень тревоги, тут же искусно скрытая за привычной маской непроницаемости. Он машинально взял вилку, но аппетит, казалось, покинул его.

— «Чисто». «Элегантно». «В моём вкусе», — он произнёс эти слова с такой мертвенной интонацией, что они повисли в воздухе, как ядовитый газ. — Вы описываете не дуэль. Вы описываете бойню. Моя… «элегантность», как вы её назвали, заключается в превосходстве ума. В том, чтобы предугадать заклинание, парировать его, использовать слабость противника против него самого. В том, чтобы заставить его осознать своё поражение. А не та лёгкость, с которой ваш разум скатывается к самым бесчеловечным, механистичным решениям.

Вот так вот, без сантиментов и рефлексий. Как будто я этого не понимала. Наблюдая за ним, я пыталась разгадать смысл его слов. Возможно, он просто рассуждал о природе человеческой жестокости. Впрочем, сейчас это не имело значения.

— Я просто хочу максимально эффективно устранить угрозу, чтобы никому из нас не пришлось воевать, — устало выдохнула, не отводя от профессора взгляда. — Чтобы война обошла стороной это место. Чтобы никто не пострадал.

— Наивные мечты, — тень горькой иронии скользнула по его лицу. — Война всегда найдёт лазейку. И рано или поздно каждому придётся заплатить по счетам. Даже тем, кто искренне желает избежать этой участи.

В его словах звучало нечто, что я никак не могла расшифровать. То ли сожаление, то ли предостережение. А может, и то, и другое вместе.

— Ну, вы всегда можете меня убить, избавить мир от угрозы воскрешения Тёмного Лорда, — предложила я безразлично, измотанная этой словесной акробатикой на канате. — Вы ведь уже в курсе, что я последний крестраж. К чему вам вся эта возня? Зачем тратить время на бессмысленный фарс? Любой другой на вашем месте давно бы пришёл к такому же решению.

Северус отложил вилку и сцепил пальцы в замок. Его взгляд стал ещё более сосредоточенным, как будто он пытался проникнуть в мои мысли. Что ж, удачи ему в попытке разобраться в этом хаосе.

— Убить вас? — в его короткой, лишённой всяческого тепла усмешке сквозило презрение. — Как вульгарно, — укорил мрачный мужчина. — Вы действительно считаете меня настолько предсказуемым? Или настолько недальновидным, чтобы удовлетвориться столь примитивным решением?

— Это решило бы массу ваших проблем, — с тем же безразличием отозвалась я, пожимая плечами и стараясь не выдать волнение, которое охватило меня от его слов.

— Не льстите себе, — отмахнулся профессор. — Ваша смерть не избавит мир от зла, она лишь сделает его глупее.

— Но вы же сами говорили, что я — угроза всему, что вы знали, во что верили. Разве вам не хочется избавиться от этой угрозы?

— Угроза, да. Но угрозу можно контролировать, направлять… использовать. Неужели вы думаете, что я не рассматривал этот вариант? Не прокручивал его в голове снова и снова, примеряя на себя роль палача? — он вдруг осёкся, и его взгляд стал холоднее, чем обычно.

Что ж. По крайней мере, он думал обо мне. Правда, совсем не в том ключе, в котором мне бы хотелось.

— Вы недооцениваете меня, — наконец произнёс он, и в голосе прозвучала усталость, будто от давней, изматывающей борьбы, с которой он уже давно смирился. — Я никогда не действую импульсивно, поддаваясь сиюминутным желаниям. Мои решения всегда выверены, просчитаны до мельчайших деталей, даже если кажутся вам нелогичными. Убийство — это слишком просто. Слишком… окончательно. И, в данном случае, слишком глупо. Я ещё не настолько отчаялся.

«А вот издевательства и манипуляции — это да, это его конёк!» — пронеслось в голове, едва я осознала его слова. И ведь не поспоришь.

Он поднялся из-за стола, обошёл его и остановился напротив меня, возвышаясь, словно тень. Его рука коснулась моего лица, нежно и неожиданно. Я вздрогнула, но не отстранилась, застыв под этим странным, ласковым, но всё же властным прикосновением.

— У вас есть нечто, чего нет ни у кого другого. Вы — не просто очередной крестраж, — произнёс он, не отрывая от меня изучающего взгляда.

«О, да, конечно, я — уникальная снежинка, особенная жертва обстоятельств. Как будто мне от этого легче.»

— Вы — знание. Возможность. Оружие, — слова его текли плавно, практически с нежностью ласкали слух, несмотря на их пугающее содержание. Прохладные пальцы едва заметно сжали мою кожу, продолжая бережно удерживать в плену. — И я намерен этим воспользоваться. А вы… вы будете моим инструментом. Живым, дышащим, послушным. Разве это не более изощрённая пытка, чем мгновенная смерть?

Но в его голосе, в его взгляде промелькнуло что-то новое, заставившее инстинктивно насторожиться. Что-то, что не вязалось с холодной расчётливостью палача.

— И что же вы планируете делать с этим «оружием»? — спросила я, стараясь придать голосу оттенок скучающего безразличия, хотя от его прикосновений по телу пробегала волнительная, трепетная дрожь, а сердце бешено колотилось в груди. — Какие у вас гениальные планы, профессор? Использовать меня как приманку? Или заставить плясать под вашу дудку, пока мир катится в тартарары?

Северус отнял руку от моего лица, но не отступил. Его глаза теперь смотрели с той странной смесью усталости и решимости, которая так сбивала с толку.

— Я планирую остановить войну. Раз и навсегда. А вы — единственный, кто может мне в этом помочь. Волан-де-Морт — лишь симптом болезни, которая поразила этот мир задолго до его рождения. И если я избавлю мир от симптома, болезнь всё равно останется. Она найдёт другой способ проявиться. Нам нужно лечить корень зла. А для этого… мне нужны вы. Живой. Теперь вы понимаете, почему я до сих пор вас не убил?

То есть, по его мнению, я — панацея от всех бед? Ничего себе, как меня угораздило стать такой полезной! Или он просто пытался убедить меня в собственной значимости, чтобы я не сбежала при первой же возможности? Последнее гораздо более вероятно.

— А что, если я откажусь? — я попыталась говорить твёрдо, но голос предательски дрогнул. — Что, если предпочту просто умереть, чем быть вашей марионеткой?

— Вам не обязательно быть марионеткой, — уголок его губ дрогнул в подобии усмешки, но в ней не было прежнего презрения. — Вы можете стать союзником. Но для этого вам придётся довериться мне. Полностью.