Глава 7: Глава 3.2. Разреши ему летать

Квиринус Квиррелл не проявил оригинальность. Заметив моё имя в журнале, он также приятно удивился и моментально нашёл меня взглядом среди остальных детей.

— Гарри Поттер, — бархатисто-мягко протянул он. — Или, если вам всё ещё угодно, Том? Может, Джеймс или Билли? — потешался убийца. — Как много у вас имён, мистер Поттер.

«У вас их тоже немало!»

Он добродушно улыбался, и ни один из учеников даже представить не мог, что за этой маской скрывался сам Тёмный лорд — хладнокровный душегуб, ярый ненавистник грязнокровок и всего магловского вида.

И более всего Квиррелла выдавали глаза — небесные льдинки, которые невозможно ничем растопить. Если бы мне не было так тревожно в его присутствии, то я бы даже позлорадствовала тому, что осколок души и разум Волан-де-Морта находились в теле профессора, предпочитающего экстравагантные цвета и нелепые головные уборы. Но при этом Квиррелл разительно отличался от каноничной версии себя. Он не был ни заикой, ни простофилей, ни трусом. Всё в нём источало неоспоримое величие и силу.

С мрачной решимостью я неотрывно следила за тем, кто чуть не поставил на колени всё магическое сообщество Великобритании. И прямо сейчас он обучал нас основам самозащиты от тёмных сил — какая изощрённая ирония.

Каждое его слово я подвергала жесточайшему сомнению, поскольку ему-то уж точно не было нужды вкладывать в нас знания о защите от таких, как он. Впрочем, этот год для него окажется последним, так что возможный пробел в образовании мы компенсируем с другим преподавательским составом.

— Что ж, — и Квиррелл обратился к классу: — Кто из вас может назвать самых опасных существ, обитающих в магическом мире?

«Первое место в этом списке точно ваше!» — подавив жёсткую усмешку, я нахмурилась, поскольку профессор перевёл на меня испытующий взгляд. Может быть, надеялся, что я похвалюсь тем, как именно полуторогодовалый малец развоплотил сильнейшего Тёмного?

— Да, мисс Грейнджер, — и только после сказанного он обернулся к девочке с высоко поднятой рукой. У неё получалось лучше всех зарабатывать очки для нашего факультета.

— Существ, представляющих угрозу, великое множество, — начала она так, как будто бы сама была профессором и зачитывала лекцию. — Опаснейшими среди них можно выделить дементоров, поскольку их совершенно невозможно уничтожить. Драконы, лирнейские гидры, длиннорогие тарракси и тролли — мало уязвимы к магии и крайне агрессивны и злобны. К менее крупным, но не менее жестоким созданиям можно отнести оборотней, монгольских червей смерти и инферналов.

Квиррелл снисходительно усмехнулся, как будто девочка перечислила ему всего-навсего разновидности комнатных собачонок. Подобная мелочь в вольностях профессора лишь сильнее подстегнула Гермиону. Она вызывающе вздёрнула подбородок и продолжила с вызовом:

— Чтобы, например, обезвредить лирнейскую…

— Обезвредить? — перебил её Квиррелл. В голосе, как и во взгляде, скользнул откровенный холод. — Если вам когда-нибудь «посчастливится» встретиться с кем-либо из них, то бегите. Лишь в бегстве вам, возможно, удастся спастись. Садитесь, мисс Грейнджер, и обдумайте то, что я сейчас вам сказал.

На этом уроке самая умная девочка в классе не получила ни одного балла для своего факультета.

Зато на уроке профессора Флитвика у Гермионы складывалось всё лучше некуда. Пёрышко парило в воздухе высоко над её головой, и девочка, видимо, не ожидала от него ничего иного.

— Десять баллов Гриффиндору! — возликовал профессор, аплодируя юной и одарённой волшебнице. От гоблиновской части преподаватель унаследовал только скромные размеры, которые компенсировал тем, что его стол возвышался над нами метра на три.

— Если хорошенечко поразмыслить, то в левитации нет ничего сложного, — не без бахвальства сообщила мне Грейнджер, наблюдая за моими безрезультатными попытками поднять в воздух и так практически невесомый объект.

— Исаак Ньютон с тобой не согласился бы, — тяжело выдохнула я и отложила палочку, разминая уставшую кисть руки.

Сама по себе магия меня не особо удивляла, но в ней жутко бесило то, что её практически невозможно было ничем объяснить с рациональной точки зрения. Через некоторое время бесплодных попыток воспарить пёрышко, я обернулась к ней и возмущённо спросила:

— И каково тебе нарушать незыблемые законы гравитации? Нигде по этому поводу не жмёт?

— Да будет тебе известно, Гарри, что между любой парой тел во Вселенной действует сила взаимного притяжения. Попробуй лучше подумать об этом, — и девочка многозначительно кивнула на меня, а затем на моё пёрышко.

— Ага, конечно, — я искривила губы в ироничной улыбке, — просто забудем о всемирном тяготении, как об универсальной силе, о массе тел и порождаемых ими гравитационных полях. И попросту оторвём пёрышко от поверхности стола, будто бы мы и есть та самая сила, что удерживает его на бренной земле.

Девочка продолжала крайне выразительно молчать.

— Ты сейчас так шутишь, да? — я с подозрением косилась на Грейнджер.

Сущий бред! Такого быть не может! Мне возмутительно было даже мнить себя тем, от чьего дозволения (в буквальном смысле этого слова!) зависело притяжение каких-либо объектов. Но если уж Гермиона «тонко» намекала именно на это, то у неё, судя по всему, с самооценкой полный порядок.

Не до конца веря в эту теорию, я вооружилась палочкой, произвела ею плавные движения и чётко проговорила заклинание, мысленно разрешая объекту не испытывать более тягот земного притяжения.

И пёрышко воспарило.

— Поздравляю, Гарри Поттер! — с той же неутолимой радостью профессор Флитвик похвалил и мои достижения.

Занять второе место после Грейнджер — это не абы что, а целое событие, требующее немедленно откупорить хорошую бутылочку шампанского.

Но я всё ещё с долей скептицизма пыталась проанализировать происходящее — оно не объяснялось простым человеческим желанием или магией, на которую можно было списать совершенно все погрешности и несостыковки в мироустройстве Вселенной. Но оно просто не должно было так работать! Как и почему придумывались слова заклинаний и движения палочкой? Каким образом контролируемое действие левитации должно было выражаться именно теми словами и движениями? Почему в нём должна была заключаться мысль о разрешении объекту парить?

— Полагаю, тебе впервые довелось задуматься о действии магии, — девочка изобразила на лице скупую эмоцию понимания моих душевных, ясно читаемых терзаний. — В мире маглов мы не привыкли полагаться на слепую веру какого-либо феномена, потому стремимся объяснять себе глубинную суть вещей, отвечать на вопросы почему и как оно работает. Для чего оно такое, какое есть. И как это можно применить, изменить, подчинить. Но здесь всё устроено немного иначе.

— Немного? — настала моя очередь одновременно и возмутиться, и усмехнуться.

Неужели ей было совсем несложно принять вот это вот всё за прописную данность? И никаких разоблачений Гудини не последует?

— Герми, ты буквально разбиваешь все мои фундаментальные представления о мире, как таковом. И тебе, смотрю, от этого совсем не совестно? — недовольно цокнула я, наблюдая торжественную ухмылку девочки. — Держи, заслужила, — и как бы нехотя протянула ей завёрнутое в салфетку печенье.

— Ты ведь знаешь, Гарри, в волшебном мире не всё объясняется тем, как мы привыкли это видеть в мире маглов, — с долей снисхождения произнесла Гермиона, беря печенье. — Здесь есть свои законы, свои принципы, которые не всегда поддаются логическому осмыслению. Магия — это нечто большее, чем просто заклинания и движения палочкой. Это вера, намерение и, как ни странно, понимание того, что ты делаешь.

— Вера? Намерение? — переспросила я, не в силах сдержать скептическую усмешку. — То есть, я должен верить, что могу заставить пёрышко летать, просто потому что мне кажется, что оно должно летать? Это похоже на самообман, а не на магию.

— Не совсем, — возразила Гермиона, откусывая печенье. — Важно не просто пожелать, чтобы что-то произошло. Важно действительно понять суть того, что ты пытаешься сделать. В случае с левитацией, ты не просто хочешь поднять пёрышко. Ты должен осознать, что отпускаешь его, снимаешь с него оковы земного притяжения. Слова и движения палочки лишь помогают тебе сфокусировать это намерение.

— Но как придумываются эти слова и движения? — не унималась я. — Кто решил, что именно «Вингардиум Левиоса» заставит вещь парить, а не, скажем, «Алохомора»?

— Над этим работали многие волшебники на протяжении веков, — пояснила Гермиона. — Они экспериментировали, искали наиболее эффективные способы взаимодействия с магией, подбирали слова и жесты, которые лучше всего резонировали с силами, которые мы используем. Это как язык, который мы развиваем, чтобы общаться с магией. И, конечно, в нём есть своя логика, пусть и не всегда очевидная для нас.