Глава 48: Глава 24. Прелюдия к ужину

Если я наивно полагала, что мои страдания закончились вместе с визитом Фреда в мою печень, то я глубоко, катастрофически заблуждалась.

Орден Феникса решил прервать своё мрачное совещание, чтобы подкрепиться. Я позволила Джинни утащить себя к столу — она была единственным человеком в этом доме, который смотрел на меня с искренним сочувствием, а не с желанием провести вскрытие. Но даже за тарелкой с едой я продолжала следить за Снейпом. 

Он не присоединился к всеобщему, почти приторному веселью. Вместо этого Северус принял от миссис Уизли бокал глинтвейна с таким выражением лица, будто ему поднесли концентрированный яд в хрустальном кубке, и медленно отступил к окну. Там, в тени, он встал рядом с Люпином.

Они не разговаривали. Они просто стояли — два островка молчания в море праздничного шума. Один — в чёрном, другой — в поношенном; оба выглядели так, будто их сюда пригвоздили к полу против воли, заставив играть в «счастливое семейство». Они смотрели сквозь праздник, сквозь стены дома, в какую-то свою общую, очень тёмную бездну. Снейп сжимал ножку бокала так крепко, словно это была граната без чеки, которую он готов был взорвать в любой момент. Люпин же… он просто выглядел смертельно, экзистенциально усталым.

И они замерли тут, на фоне нелепых гирлянд и детского визга, как живое, колючее напоминание о том, что за всем этим фальшивым уютом прячется мир, который может рухнуть в любую секунду. Они были самыми трезвыми людьми в этой комнате — и в прямом, и в переносном смысле.

Дамблдор во главе стола сиял, как ёлочная игрушка. Он отпускал какие-то мудрые шутки, угощая миссис Уизли комплиментами насчёт пудинга. Но его глаза постоянно скользили по комнате. Останавливались на Снейпе. На Люпине. На мне. Он не просто наслаждался ужином, а оценивал обстановку. Как генерал, проверяющий моральный дух войск перед битвой. И его улыбка — это часть униформы. Такая же обязательная, как борода.

МакГонагалл рядом с ним держалась с ледяным, профессорским достоинством. Она ела крошечными, точными кусочками, будто каждое движение — часть сложного ритуала. Она пыталась сохранить видимость нормальности, но её плечи были напряжены. Она ловила каждый взгляд, каждую паузу в разговоре. Для неё это не ужин. Это — совещание в особо изощрённой форме. И она явно считала, что гирлянды и кричащие дети — не самое подходящее обрамление для обсуждения грядущего апокалипсиса.

Грюм сидел за столом, отстранённо наливая себе что-то крепкое из фляги прямо в кружку с чаем. Его механический глаз безостановочно вращался, сканируя комнату. Он не ел. Он дежурил. И его взгляд, полный паранойи и подозрения, чаще всего останавливался… на мне. На Адриане. Он не верил ни единому моему жесту, ни одной моей вежливой улыбке. Для него я — не гость. Я — агент. Возможно, даже диверсант. И он с предвкушением ждал, когда я наконец совершу ошибку.

И Фред… Боже, Фред. Он сидел прямо напротив меня. Не ел. Не пил. А просто смотрел. Его обычная клоунская ухмылка была стёрта. Вместо неё — плоская, холодная линия губ. А в глазах… в них горела не злость, не ярость, а натуральная жажда убийства. Тихая, сконцентрированная, рациональная. Он смотрел на меня так, будто уже мысленно перебирал варианты: отравленное печенье? Заклинание, маскирующееся под несварение? Да, быть его другом — настоящее испытание. Но быть его врагом — смертельно опасно.

— Адриан, дорогой, — начала миссис Уизли, внезапно подсев ко мне. Она с маниакальной настойчивостью подкладывая мне на тарелку третью порцию картофельного пюре с такой силой, что тарелка звякнула. — Расскажи нам о себе! Северус так мало говорит… Мы все умираем от любопытства!

Весь мир в этот миг, казалось, синхронно наклонился на миллиметр в мою сторону. Даже Дамблдор приостановил беседу с МакГонагалл. Фред, напротив, всем корпусом поддался вперёд, его пальцы сжали нож так, что костяшки побелели.

— Эм… — протянула я, напрягаясь ещё сильнее.

— О детстве, например? — Молли услужливо подкинула мне тему — точную и смертельную, как граната, брошенная прямо в окоп.

— Моё детство, — начала я, заставляя голос звучать сдержанно и немного скучно, как и подобает Адриану. — Было… тихим. Много книг.Много… пассивных наблюдений за работой отца в лаборатории.

— О, должно быть, это было так захватывающе! — воскликнула миссис Уизли, совершенно не замечая, как Снейп, стоявший в стороне, сделал почти невидимый, резкий глоток из бокала, будто пытаясь смыть со рта привкус моей косноязычной и плоской лжи.

— А увлечения? Мальчишки в твоём возрасте обычно гоняют на мётлах или что-то мастерят! — продолжала допытываться Молли.

— Я… интересуюсь теорией трансфигурации на субмолекулярном уровне, — выдала первое, что пришло в голову, звучащее максимально занудно. — И историей магических катализаторов в доалхимический период. Это… успокаивает.

За столом повисла пауза. Рон подавился йоркширским пудингом. Джордж медленно, почти синхронно с морганием веков, перевёл взгляд на брата. Даже Джинни выглядела слегка ошарашенной.

— П-прекрасные увлечения, — наконец выдавила миссис Уизли, но её взгляд стал немного стеклянным, а энтузиазм заметно поутих. — А… друзья? У тебя, наверное, есть друзья?

Я почувствовала, как взгляд Снейпа, тяжёлый и предостерегающий, впивается в меня со стороны камина. «Не усложняй. Не выдумывай лишнего. Молчи и ешь свое пюре», — буквально кричало его молчание.

— Друзья… — повторила я, делая вид, что глубоко размышляю над этим концептом. Затем я позволила себе крошечную, едва уловимую улыбку, которую Адриан мог бы позволить себе только говоря о чём-то действительно значимом. — Есть один. Гарри Поттер.

Эффект был мгновенным и сокрушительным. Рон с металлическим звоном выронил вилку на тарелку. Джордж широко раскрыл глаза. Фред… в глазах Фреда что-то окончательно щёлкнуло. Его лицо исказилось не гневом — гнев был бы проще — а чем-то куда более холодным и опасным: чистым презрением, смешанным с едкой, обжигающей ревностью.

— Гарри? — проговорил Фред, и его голос прозвучал тихо, почти шепотом, но этот шепот перекрыл весь шум в комнате, заставив всех замолчать. — Твой друг?

«Это тебе за печень, козлина!»

— Он… не похож на других, — продолжила я, уставившись в свою тарелку с горой картофельного пюре, изображая лёгкую неловкость. — Гарри не лезет с дурацкими вопросами. Он слушает. Иногда даже понимает, — я намеренно подчеркнула последнюю фразу, бросая быстрый взгляд в сторону Фреда.

— Понимает? — Фред повторил, и в его голосе зазвучала ледяная, ядовитая насмешка. — Что именно он понимает, Адриан? Как правильно лизать сапоги твоему папаше? Или как не моргнуть, когда тебе обещают оторвать язык за лишнее слово?

Молли попыталась возмутиться и осечь сына, её рот открылся в праведном гневе, но так и не выдал из себя ни одного приличного аргумента в защиту Снейпа — видимо, даже её материнская предвзятость имела пределы.

— Он понимает, например, что физическое насилие — это инструмент для тех, у кого словарный запас ограничивается парой дюжин ругательств и криками «за Гриффиндор!» И что иногда молчание — не признак слабости, а признак того, что человек думает, прежде чем открыть рот. Попробуй как-нибудь. Может, и у тебя появится друг, который не будет вздрагивать при твоём приближении.

«Боже, зачем я это сказала? Не так уж и сильно моя печень желала возмездия. Теперь он точно возненавидит Адриана.»

Фред побледнел. Не просто от злости — а от холодной, сконцентрированной ярости, которая медленно закипает под кожей. Он выглядел так, будто я не оскорбила его, а разоблачила какую-то постыдную, глубоко спрятанную правду, которую он прятал даже от самого себя. Ревность, густо замешанная на ненависти, пылала в его взгляде ярче, чем пламя в камине.

— Ну-ну, — только и смог выдавить он сквозь зубы.

Миссис Уизли, почувствовав, как между нами прокатилась ледяная волна, поспешила вмешаться, хлопнув в ладоши с преувеличенной, почти истеричной бодростью.

— Ой, хватит вам! Мальчишки! Вечно соперничают! — она снова обернулась ко мне, и в её глазах загорелся новый, не менее опасный огонёк — огонёк семейного любопытства. — А расскажи-ка, дорогой, о ваших семейных традициях! Северус такой… сдержанный. Наверное, у вас есть какие-то особенные ритуалы? Может, на Рождество вы вместе варите какое-нибудь сложное зелье? Или изучаете древние свитки?

«О, великие анусные астероиды Кронотрона!» — завопило у меня внутри. — «Семейные традиции?! У Снейпа?! Да у него единственная традиция — это ненавидеть всё живое по утрам и считать Рождество бесполезной сентиментальной чушью!»

Я прямо-таки чувствовала, как взгляд Снейпа прожигал мой затылок лазером чистого неодобрения. Если я совру слишком сладко или выдам что-то неубедительное, он лично превратит меня в слизняка и оставит сохнуть на подоконнике.

— Традиции… — начала я медленно, выигрывая драгоценные секунды на размышления. — Они скорее… интеллектуальные. Не такие шумные и эмоциональные, как здесь.

«Потому что их нет, ты назойливая, любопытная женщина! Перестань подталкивать меня прямиком в могилу!»

— Например? — не отставала миссис Уизли, подливая мне ещё тыквенного сока, от которого у Адриана, наверное, воротило бы нос.

Мозг лихорадочно заработал на пределе, выискивая ту самую ложь, которую можно было бы выдать за «семейное» без риска немедленного разоблачения.

— Например, — сказала я, поднимая глаза с видом человека, вспоминающего что-то само собой разумеющееся, — вечерний анализ неудач. За ужином. Отец приводит пример какого-нибудь исторического провала — неудачное зелье, проигранная дуэль, политический просчёт. А я должен проанализировать, в какой именно момент субъект допустил фатальную ошибку из-за недостатка знаний, логики или контроля над эмоциями, — я позволила голосу звучать сухо, почти механически, без единой искры энтузиазма. — Это… дисциплинирует ум. И избавляет от иллюзий насчёт того, что в мире существует что-то вроде «везения» или «несправедливости». Есть только причинно-следственные связи и глупость.

За столом снова воцарилась тишина, на этот раз гробовая. Рон смотрел на меня, будто я только что описала изощрённый способ пытки из средневековых свитков. Джинни выглядела слегка потрясённой. Миссис Уизли открыла рот, но так и не смогла выудить из своего лексикона ни одного подходящего слова. Даже Дамблдор перестал улыбаться; его взгляд стал проницательным и оценивающим, как у гроссмейстера, который внезапно заметил неожиданный ход противника.

— О… о-о… — наконец выдавила миссис Уизли, её лицо выражало смесь ужаса и жалости. — Это… очень… строго.

— Эффективно, — я поправила её с лёгким, холодным пожатием плеч, какое мог позволить себе Адриан. И только попробуйте после этого не выдать мне «Оскар». — Зато я не трачу время на наивное ожидание того, что кто-то придёт и всё исправит за меня. Или что мир внезапно окажется ко мне справедлив.

Из угла комнаты, от камина, донёсся едва слышный, короткий звук. Что-то вроде фырканья или подавленного кашля. Снейп. Он всё так же стоял, сжимая свой бокал, но угол его губ дёрнулся в едва уловимой, кривой гримасе. Невозможно понять, было ли это одобрением мастерской лжи, или же он просто представлял, как будет анализировать мою собственную «фатальную ошибку» — попытку играть в его сына перед всем Орденом.

Фред тем временем не сводил с меня глаз. В них, помимо ненависти, появилось что-то новое — недоумение. Как будто он смотрел не на человека, а на странный, пугающий механизм, который только что продемонстрировал свою работу. И этот механизм был тесно связан с Гарри. Идея, что Гарри добровольно участвует в чём-то подобном — или, что ещё хуже, ценит это — явно не укладывалась в его голове.

— А на Рождество? — тихо спросила Джинни, нарушая тишину. Её голос был полон не праздного любопытства, а настоящего, человеческого интереса. — Вы хоть что-то… весёлое делаете?

— На Рождество, — отстранённо протянула я, — отец обычно дарит мне новую, редкую книгу или сложный компонент для зелий. А я дарю ему отчёт об успехах в учёбе за год. И подробный анализ того, где именно можно улучшить мои результаты в следующем цикле.

Тишина за столом стала физически ощутимой. Даже треск поленьев в камине казался приглушённым, словно весь дом затаил дыхание. Миссис Уизли смотрела на меня с таким выражением, будто я только что призналась, что меня кормят сырыми слизнями и запирают в чулане в качестве наказания за неправильный разрез ингредиента. Её материнское сердце, очевидно, разрывалось между ужасом и неистовым желанием немедленно меня усыновить и накормить горой пирогов до полной потери сознания.

— Но…, но это же… — начала она, и голос её дрогнул. — Дорогой мальчик, это же совсем не… не праздник!

— Это эффективное использование времени, миссис Уизли, — парировала я, вкладывая в голос Адриана лёгкое недоумение. Мол, как вообще можно не ценить такую оптимизацию? — Праздники — это социальная конструкция, призванная маскировать бессмысленную трату ресурсов под нечто возвышенное. Мы предпочитаем… содержательность.

«Содержательность. Да. Содержательность в виде ледяного молчания за одним столом, где единственный звук — это перелистывание страниц или тиканье часов. О, да, детка, мы — короли содержательности.»

Из угла комнаты снова донёсся тот же сдавленный звук. На этот раз я увидела, как Люпин у камина слегка кашляет в кулак, отворачиваясь. Его плечи слегка дрожали. Было ли это от смеха? От отвращения? Или просто от того, что он слишком хорошо знал Снейпа, чтобы не оценить чудовищную точность этой карикатуры на его «семейную жизнь»?

Дамблдор прочистил горло. Его голос, когда он заговорил, был мягким, но в нём вибрировала какая-то странная нота — не жалость, а скорее… признание. 

— Несомненно, очень… прагматичный подход к празднованию, Северус. Он воспитывает самодостаточность и исключительную ясность мысли.

Снейп, всё ещё стоя у камина, медленно повернул голову в сторону директора. Его взгляд оставался непроницаемым, но в нём читалось что-то вроде: «Не поощряй это существо в его словесной диарее!»

Но ущерб, если это можно так назвать, был нанесён. Фред больше не смотрел на меня с чистой ненавистью. Теперь в его взгляде была каша из эмоций: остатки гнева, замешательство, и… отвратительная, щемящая жалость. Жалость ко мне, Адриану. И, по ассоциации, к Гарри, который, как он теперь думал, был втянут в этот леденящий душу цирк рациональности. Он видел не злого сообщника, а ещё одну жертву — возможно, даже более сломанную, потому что та не осознавала, что является жертвой.

— Значит, — тихо сказал Фред, и его голос был лишён прежней язвительности. Он звучал почти… устало. — Гарри… он тоже сидит на этих ваших… «вечерних анализах неудач»?

Вопрос повис в воздухе. Все взгляды снова устремились на меня.

— Поттер? — произнесла я, имитируя лёгкое раздражение. — Нет. Он… он всё это рушит. Вносит сумбур. Глупый, нелепый, совершенно иррациональный сумбур. Гарри может вломиться в лабораторию с вопросом о том, почему у гиппогрифов такие грустные глаза, именно в тот момент, когда отец как раз находится на критической стадии дистилляции мозгового вещества кобры. Он оставляет следы варенья на страницах бесценных трактатов XVII века. Он… — я сделала короткий, саркастический выдох, — он спорит. Не по делу. Просто потому, что ему кажется, что «так будет справедливее». Это как пытаться читать лекцию по разновидностям ядовитых акромантулов гиперактивному пуделю, который к тому же время от времени гадит тебе в тапки.

«Боже, я описываю себя. Я описываю свою собственную невыносимость в мельчайших деталях. И это… чертовски правдиво.»

За столом снова воцарилась тишина, но на этот раз другого качества. Миссис Уизли выглядела слегка обнадёженной. Джинни прикусила губу, чтобы не улыбнуться. Даже Рон перестал жевать, уставившись на меня.

— И?.. — осторожно спросила Джинни, жажда услышать больше подробностей об Избранном.

— И всё, — я пожала плечами. — Он мой друг. Несмотря на все свои вопиющие недостатки, нелепые поступки и полное отсутствие базового чувства самосохранения. И… я этому рад.

— Значит, — медленно проговорил Фред, — он… не сломан. Он просто… там.

— Он везде, — поправила я. — Как стихийное бедствие. Оно вроде бы прошло, но последствия остаются надолго. И, как ни парадоксально… это единственное, что не позволяет нашему дому окончательно превратиться в мавзолей с очень дорогой библиотекой.

— Ну что ж, — наконец проговорила миссис Уизли, и её голос дрогнул от сдерживаемых эмоций. Она вытерла уголок глаза кончиком фартука. — Это… это прекрасно, дорогой. Просто прекрасно. Дружба — это такая редкость…

«Ну вот и чудненько. А теперь дайте мне глинтвейн вместо сока, и мы продолжил делать вид, что сила рождественского духа справится с любым надвигающимся апокалипсисом.»

Миссис Уизли, окончательно растроганная и, кажется, твёрдо решившая, что я нуждаюсь в немедленном спасении через порцию тройного шоколадного пудинга, наконец отодвинулась, унося с собой облако материнской заботы и запаха корицы. Я едва успела сделать глоток воздуха, не отравленного сентиментальностью, как на освободившийся стул рядом бесшумно опустилась другая тень.

Римус Люпин.

Он не был похож на миссис Уизли ни в чём. Он не суетился, не подкладывал еду. Он просто сел, поставил перед собой кружку с чаем (крепким, чёрным, без сахара — конечно же) и повернул ко мне своё усталое, иссечённое шрамами лицо. Улыбка на его губах была мягкой, почти успокаивающей, но глаза… О, эти глаза. В них не было материнской жалости или наивного любопытства. В них таилась тихая, пронзительная печаль. А за ней — холодная, волчья наблюдательность, отточенная годами выживания на грани.

«Отлично. Просто зашибись. Из огня — да прямиком в пасть к оборотню. Причём к самому умному и меланхоличному оборотню на свете. Он не будет бить под рёбра. Он будет разговаривать. А это, как я уже поняла, в тысячу раз опаснее.»

— Адриан, — начал он, и его голос был тихим, бархатистым, таким, каким говорят, чтобы не спугнуть дикое животное. — Прости, что беспокою. Просто… я давно хотел с тобой поговорить.

«Поговорить». Как же. Это кодовое слово для «я собираюсь аккуратно снять с тебя кожу, посмотреть, что у тебя внутри, и сделать это с такой вежливостью, что ты сам попросишь добавки». Вот и начинается самое интересное.

— Про Гарри, — не стала я тянуть. — Все хотят поговорить только про Гарри. Он стал местной достопримечательностью. Следующая остановка — сувенирные магнитики с его лицом.

Люпин позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку, но она была чисто технической — она не коснулась его глаз, оставшихся такими же внимательными и холодными.

— Он всегда был достопримечательностью, — мягко заметил Римус. — Просто… раньше это были магнитики с молнией на лбу. А теперь, как я понимаю, магнитики с… цитатами из трактатов по алхимии?

«А он хорош. Сразу перешёл к сути, прикрывая это лёгкой шуткой. Этот волк точно знает, как загнать добычу в угол, не показывая клыков».

— Скорее, с цитатами о том, почему нельзя трогать кипящие котлы голыми руками, — парировала я, делая глоток густого сока с мякотью. — Но он редко слушает советы. Предпочитает учиться на собственных ошибках. Обычно это сопровождается взрывами и последующими лекциями отца о невосполнимости некоторых редких реагентов.

Люпин медленно кивнул, и выражение его лица стало задумчивым.

— Меня больше беспокоит не что он изучает, а как он себя чувствует. Ты сказал, что он вносит сумбур. Но… как я понял, он выглядит тихим. Отстранённым. Совсем не похожим на того Гарри, который был готов в одиночку вломиться в Азкабан, чтобы спасти Сириуса.

«Вот и слава обо мне долетела даже до Люпина. Что это вообще за секретная изоляция такая, если всё, что происходит в доме Сириуса, моментально становится достоянием общественности? Или… точно. Кикимер. Этот морщинистый стукач наверняка сливает информацию по первому требованию любого, кто пообещает ему лишнюю тряпку для пыли.»

— Он в порядке, правда, — кивнула я, приложившись к стакану с соком. — Он просто учится фильтровать. Раньше весь его сумбур выплёскивался наружу — крики, порывы, спонтанные побеги. Теперь он… переваривает его внутри. Думает, прежде чем сделать что-то эпически глупое. Ну, или хотя бы делает вид, что пытается думать. Это выглядит как отстранённость, но на самом деле это интенсивная внутренняя работа. Как котёл под давлением. Только вместо пара там кипят вопросы о морали, судьбе и о том, почему слизеринцы такие невыносимые зануды.

Люпин слушал, не перебивая, и в этом его молчании была какая-то хищная сосредоточенность.

— «Котёл под давлением», — мягко повторил он. — Опасная штука. Если не дать выходу пару вовремя, он может либо рвануть, разнеся всё вокруг… либо деформироваться изнутри.

«О, да. Он определённо знает, о чём говорит. Он сам — ходячий котёл под давлением, только вместо пара там полная луна и волчья шерсть. И он проецирует это на Гарри. Мило.»

— Выход есть, — я пожала плечами с выражением лёгкого, почти скучающего пренебрежения. — Он спорит со мной. Или, что случается гораздо чаще, с отцом. Выплёскивает весь этот накопившийся идиотизм в словесные баталии, где его главное оружие — упрямство, а наше — железная логика. Это как… терапевтическая дуэль. Без заклинаний и палочек. Только сарказм и факты. Иногда даже забавно наблюдать, как он пытается оспорить закон сохранения массы просто потому, что ему не нравится, как пахнет готовое зелье.

Я пыталась представить это как нечто нормальное, даже полезное. Как часть «продвинутого обучения». Но Люпин был не из тех, кого можно провести поверхностными объяснениями.

— А ты, Адриан, — сказал он тихо, и его голос приобрёл новый, более личный оттенок, — как ты со всем этим справляешься? Быть… связующим звеном? Между Гарри и твоим отцом? Между этим «котлом» и тем, кто держит крышку?

Вопрос ударил неожиданно и точно. Он мгновенно перевёл фокус с Гарри на меня. На Адриана. На ту роль, которую я невольно играла.

«Как я справляюсь? Да я вообще не справляюсь! Я постоянно на взводе, притворяюсь кем-то другим, и у меня болят рёбра от дружеских тумаков! Я справляюсь так же хорошо, как одноногий человек на скейтборде — постоянно падаю, лечу кубарем и просто надеюсь, что в итоге врежусь во что-нибудь мягкое!»

Но внешне я лишь слегка нахмурилась, изображая лёгкое раздражение от того, что разговор свернул в сторону личных границ.

— Я… наблюдаю. И учусь. Конфликт — мощный катализатор для анализа. А их взаимодействие, — я сделала паузу и добавила, уже почти искренне, потому что это была правда, хоть и не вся: — Это чистейший, неразбавленный конфликт мировоззрений. Это бесценный опыт. Но Гарри напоминает, что можно просто радоваться. Даже если эта радость выглядит как дурацкая улыбка с полным ртом печенья.

Люпин наблюдал за мной, пытаясь сопоставить мой образ с тем, что он знал о Снейпе.

— Значит, он… не одинок там, — констатировал он не вопросом, а утверждением.

— Одинок? — я фыркнула, на этот раз почти по-настоящему. — Мистер Люпин, с его-то талантом притягивать к себе проблемы? Он мог бы быть один в заброшенной пещере на другом конце галактики, и через полчаса там бы уже была драка, чаепитие с местными троллями и нерешённые моральные дилеммы. Нет. Он не одинок. У него есть… мы.

Я произнесла это слово — «мы» — с лёгким, почти невольным акцентом. Не «отец». Не «я». А именно — мы. Снейп и Адриан. Как некое целое. Как… семья. Пусть и самая дисфункциональная во вселенной.

— И вы… справляетесь? — снова спросил Люпин, и в его голосе прозвучала та же нота, что была в вопросе про котёл под давлением.

Я посмотрела через его плечо на Снейпа, переместившегося к камину. Он смотрел в огонь, его профиль был резким и непроницаемым в танцующих тенях. И в этот момент я поняла, что следующая ложь будет не совсем ложью. Для Адриана. Для той версии этой истории, которую я сейчас создавала.

— Справляемся, — сказала я твёрдо, поворачиваясь обратно к Люпину. — Отец… он строгий. Он требовательный. Он считает, что лучшая защита — это знание, а не слепая храбрость. И да, его методы могут казаться… жёсткими, но он заботится. По-своему. Он тратит время. Рискует. Берёт на себя ответственность, от которой другие сбежали бы, крича. Он стал его опекуном не потому, что должен был. А потому что… потому что кто-то должен был это сделать правильно. Чтобы Гарри не взорвался, не сломался и не стал тем, кем его все ожидают увидеть.

Я вдохнула поглубже, чувствуя, как странная смесь правды и вымысла согревает меня изнутри.

— И знаете, что? Я этому рад. Что он здесь. Что он с нами. Иметь… брата, — я выдохнула это слово, будто пробуя его на вкус, и оно показалось одновременно странным и правильным, — столь непохожего на тебя… это как получить в подарок хаотичный, шумный, вечно ломающийся, но невероятно живой научный прибор. Он сводит с ума. Он всё усложняет. Но без него лаборатория была бы просто комнатой с полками. А так в ней постоянно что-то происходит. Растёт. Меняется. Даже если это сопровождается взрывами и бранью.

Я закончила и отпила сока, чтобы скрыть дрожь в руках. Я только что, от лица Адриана, публично признала Снейпа хорошим опекуном. И назвала Гарри братом. В присутствии половины Ордена Феникса.

«Снейп, ты бы мной гордился. Или назвал бы сентиментальным идиотом и вырвал бы мне язык. Скорее второе.»