Глава 6: Глава 4. Доминантный признак

Биология всегда меня притягивала. В классе пятом я мечтала стать хирургом и "резать людей". Но, посмотрев "Склифосовского", я разочаровалась в профессии и думать забыла об этом. После, я лишь с интересом слушала в пятом классе курс ботаники, в восьмом — анатомии, а в одиннадцатом — генетики.

 И в сегодняшнее октябрьское утро я снова почувствовала притяжение к этой дисциплине.

— Какое у вас было домашнее задание? — без интереса спросила пухлая женщина, садясь в кресло и открывая электронный журнал.

— Решить задачу, — ответила я тихо.

— Кто сделал домашнее задание? — снова спросила монотонным голосом биологичка, словно она совсем не верила в наши умственные способности.

 Я подняла руку с полной уверенностью в том, что все сделали это задание, но как оказалось, моя рука была единственной. Пока часть класса досыпала после пары литературы, подмяв под себя учебник и пенал, а другая листала Тик-ток в беззвучном режиме, я одна была бодрячком. Я с лёгкой паникой посмотрела на сонный класс, нет, на сонное царство. Ещё и серое облачное небо, и полумрак в классе способствовали дремотной атмосфере.

 "Это что... Я одна? Очень... странно. Простая же задача..." — пронеслось в голове, пока я неловко поднялась с места и пошла к доске с тетрадью объяснять решение. В давящей густой тишине класса заскрипел мел по доске и помост под моими ногами. Я не оборачивалась ни на учительницу, ни на вялых одноклассников.

— Вот так... — шепнула я и повернулась к классу. Головы повально лежали на партах, казалось, ещё немного и ребята начнут пускать слюни или храпеть, настолько им скучно было. Моей публикой остались лишь единицы: Вера и Марфа — сдающие биологию, Аня и Райнер.

— Объясни решение, — биологичка лениво махнула пухлой рукой с кольцом.

— Ну... — я сглотнула, — В условии говорится, что после скрещивания у нас все помидоры были круглые, значит... значит, это доминантный признак — «А» большая. А грушевидность у помидор — рецессивный — «а» малая. Так получается.

 Я начала указывать на своё решение с мелом в руке. Аня, сложив руки перед собой, сквозь круглые очки смотрела на меня. Вера одобрительно кивала, соглашаясь со мной. А Райнер... Райнер внимательно слушал, списывая моё решение. Я видела, как менялось его лицо, прошедшее все стадии принятия информации: от непонимания и отрицания до полного усваивания.

 Наконец я замолчала, давая слово учительнице. Я осмотрела себя — вроде нигде мелом не испачкалась — затем быстро отряхнула подол синей юбки от пылинок и чьих-то волос, чуть подогнув ногу, и подтянула задравшиеся рукава приталенной рубашки.

 Его глаза всё ещё целились в доску и меня, хотя писать он давно перестал. Наши взгляды не пересекались. Мы изучали друг друга: он оттуда, снизу и конца класса, я с помоста; он сидел, подперев подбородок рукой, я стояла, заведя руки за спину; он с доскональностью культуроведа созерцал меня, словно я экспонат в Лувре, я следила за ним, как наблюдает один тайный агент за другим.

 Райнер выглядел сегодня так же хорошо, почти безупречно, как и в первые два дня. Единственное, что, видимо, не поддавалось его педантичности, это его непослушные короткие светлые волосы, торчащие в разные стороны. Он периодически пытался их пригладить, но они упрямо протестовали. Рубашка была как у всех, просто выглажена до перфекционистского удовлетворения, хотя за пару уроков в некоторых местах она успела измяться. Глаза тоже не поменялись: ясные с нотками тоски и отстранённости, но без единого намёка на сон. Щеки, или вернее точёные скулы, и подбородок по-прежнему были выбриты.

 Бесцеремонно пялясь на него, я даже на секунду представила его утром в ванной перед зеркалом, бритву в руках и белую пену на лице. Плавное скользящее движение, и светлая ровная гладкая полоска кожи от шеи до виска открывается взору. Ух...

— Ладно, садись, — прервала наши безмолвные гляделки биологичка.

Я отсидела остаток урока в странной внутренней тишине. То ли спящие одноклассники, то ли отсутствие красок за окном на меня так влияли... Я всё возвращалась к этой глупой бытовой фантазии. Да. Совершенно глупая навязчивая идея. И почему мне так понравилось? Чёрт его знает...

 Уроки как уроки, тут рассказывать нечего. Там поставили двойку Ароняну и ещё парочке разгильдяев, тут математичка устроила проверочную на алгебре. А тут... школьный Бог помиловал наши души, и физкультура чудесным образом была отменена.

 Мы пошли домой.

 И снова фойе.

 Снова я застёгиваю пальто. Одна пуговица. Вторая. Третья...

 Браун кинул взгляд в мою сторону. Он давно надел своё пальто и обмотал шею шарфом, но никак не шёл. Ждал что ли чего-то?

 Я застегнула четвертую и последнюю пуговицу.

 Райнер медленными осторожными шагами приблизился.

 Я выключила музыку в наушниках и только потом сняла их.

 И вот, мы стояли и смотрели друг на друга, оба прекрасно зная, что один хочет спросить другую.

 Даша Управлёва бросила нам с Райнером её изъеженное и искусственно счастливое "пока, ребята" и оставила нас.

 Райнер всё молчал. Долго смотрел на меня. Забыл, что хотел сказать? Но и мне начинать разговор было как-то не по себе. И, конечно, в эту самую минуту, мой мозг, сократившийся до размера крошечного грецкого ореха, выдал следующее:

— Привет.

 Если бы моя рука не была в кармане пальто, я бы шлёпнула себя ладонью по лбу так громко и так смачно, что всем стало бы ясно — Катя, как всегда, опростоволосилась. "Какой, к чёрту, "привет", Катя?! Вы целую смену вместе отучились! Ты решила только сейчас поздороваться! Браво! Гений! Мало тебе слухов про англичанина, надо, чтобы ещё и он считал тебе ненормальной! Отлично! Просто замечательно!" — рвал волосы мой внутренний критик.

— Привет, — опешив, на автомате ответил Райнер.

"Дура. Дура. Дура!"

 Опять неловкая вязкая пауза.

 Видимо, мы оба думали, как по-идиотски себя ведём. Как по команде мы одновременно отвернулись в разные стороны. Я закрыла рот рукой.

— Давай выйдем на улицу, или я задохнусь от собственной тупости, — смущённо взмолилась я не своим, невероятно высоким голосом сквозь пальцы.

 Я видела, как его лицо стало озабоченным. Я замахала руками, мол, пустяки, схватила сумку и сменку и пошагала на выход.

 Мы вышли.

— Хотел уточнить о проекте, — прервал эту зыбкость новенький, собравшись с силами.

— Да? Да... В смысле... Что ты хотел?

— У тебя в работе есть пункт... А-а... апро... — он замялся, вспоминая слово.

— Апробация?

— Да. Что с этим делать?

— Ну... Это, как бы, практическое применение твоего продукта. Вот у меня продукт — игра, апробация — её проведение. Понимаешь? Те, кто готовят еду, обычно прикрепляют хорошие отзывы о ней от друзей или родных.

— Ясно.

— Да... — я спустилась на одну ступеньку.

 Холодный воздух явно способствовал возвращению моей адекватности, вот только... побочный продукт всего этого отдавался жаром в лицо и ладони. Я отвернулась, надеясь скрыть самую настоящую взбудораженность.

 Браун тоже сошел вниз, но полностью. Мы сравнялись по росту.

— Что ты решил делать? — избегая его глаз, спросила я.

 Школьный двор, который я лицезрела все одиннадцать лет, вдруг стал самым интересным местом на свете. Я так на водопады и обезьян не смотрела, когда была заграницей, как сейчас на ободранные белёные бордюры и аллею из голых берёз.

 Я поправила брелок в виде небольшого пушистого утёнка в фиолетовых шортиках на сумке, сдула короткую тёмную прядь со лба, но ветер потом вернул обратно на глаза. И уставилась на свои пыльные ботинки. Всё хотела помыть и забывала.

— Елизавета Александровна советовала сделать буклет...

— А ты что хочешь?

 Он пожал плечами.

 Мы поменялись ролями. Теперь я наблюдала за ним, а он прятался за маской стоицизма. Его светлые ресницы слегка дрожали, пока он разглядывал ступеньки подо мной. Рука подтянула лямку рюкзака. Мелкий редкий снег, разносившийся ветром, падал на его черные плечи и оставался, создавая красивый контраст черного и белого.

— Оттолкнись от своих интересов. Мне вот литература понятна. Эмме — химия, она делала канал в соцсетях о химии. А ты чем увлекаешься? Музыкой? Компьютерами? Спортом? Искусством? Ты можешь рассказать про что угодно, — Райнер уставился на мокрый серый асфальт, размышляя над моими словами. — Может физикой? Ты ведь её понимаешь.

 Тут его глаза сверкнули. "А идея неплоха!" — говорили они.

— Можешь сделать буклет по какой-нибудь сложной теме для младших классов, — предложила я. Но Райнер закачал головой. Он уже точно знал, что сделает.

— Я понял, спасибо, — он медленно повернулся и пошёл на выход из школьной аллеи.

 Я пошла за ним. За пару неестественно больших и спешных шагов я догнала его. Он это заметил и, может, мне это лишь показалось, замедлил шаг. Будто он понял, что я хочу продолжить разговор.

 В голове крутились разные мысли. О чем спросить? Чем он увлекается? Почему переехал? Что ему нравится? Я опустила глаза в землю. Мокрый от быстро тающего октябрьского снега асфальт. Классики в разных вариациях и цветах, нарисованные когда-то краской, с каждым днём стирались всё сильнее, прямо как отголоски лета.

— В Германии в это время идёт снег? — спросила я. Это получилось как-то само собой. Без нервозности в голосе.

 Он замер на секунду, посмотрел на небо, на меня и покачал головой.

— Nein. Es regnet dort… — с печалью в голосе сказал он. Потом тише перевел, — Там... Там дождь.

 Моё сердце сжалось. По телу прошла волна тревожного сочувствия. "Он скучает..." — мелькнуло в голове.

— Наверное, непривычно... Климат другой... Язык, менталитет, люди, правила...

 Он неоднозначно пожал плечами, будто говоря: "Это не мой выбор. Нужно приспосабливаться".

 Мы подошли к черной решетчатой калитке, будто к прутьям клетки. Он остановился и кивком головы показал, что пропускает меня вперёд. Я поблагодарила и застыла уже по ту сторону. По губам расползалась глупая улыбка от вида, как он слегка наклоняет голову, чтобы не удариться. Но я тут же прикусила губу с внутренней стороны, чтобы подавить это. Он не должен видеть.

 Это только моё достояние.

— Ладно... Пока, — махнула я рукой и свернула направо, в сторону дома.

— Пока, — бросил он и пошёл в противоположном направлении.