Глава 1: 1.

1.

8

0

Hот HelgaSol
Поделиться

 Осень в Хогвартсе была особым временем, словно сама природа затаив дыхание готовилась к чуду.

      Воздух становился хрустальным и звонким, пахнущим опавшей листвой, дымом из труб и сладким яблочным пирогом, что неизменно теперь появлялся на ужин, дразня ароматом ещё на подходе к Большому залу.

      Солнце, которое больше не грело, всё ещё щедро рассыпало золото солнечных лучей по лазурно-синему небу, но быстро утомившись, уступало место ранним чернично-синим пряным сумеркам и тогда длинные коридоры замка тонули в бархатном полумраке, который рассеивался лишь благодаря тёплому свету зачарованных факелов.

      Но в полнолуние всё менялось.

      Лунный свет, струящийся из высоких арочных окон, затапливал всё вокруг жидким серебром, оживлял тени и превращал пыль в кружащуюся бриллиантовую россыпь, а холодный камень стен — в тёплое, мерцающее полотно.

      Именно в такие ночи портреты в западном крыле начинали оживать и шептаться и их тихая, неторопливая беседа была похожа на треск поленьев в камине — убаюкивающая и таинственная.

      Гермиона любила бродить здесь лунными ночами, вслушиваясь в тихие разговоры портретов и подставляя лицо под потоки холодного света.

      Острое желание побыть в одиночестве и подумать заставляло её пробираться сюда под плащом-невидимкой, позаимствованным у Гарри на пару часов, когда замок засыпал, и последние шаги запаздывавших студентов затихали в спальных корпусах.

      Она садилась на широкий подоконник в глубокой нише, задрапированной бордовым бархатом, шершавым от времени, и прижавшись лбом к холодному стеклу окна, прикрывала глаза, вслушиваясь в тихий шелест голосов оживающих портретов.

      Обрывки споров о свойствах драконьей крови, забытые сплетни о придворных дамах, философские диспуты, прерванные на полуслове несколько веков назад и тихие рассуждения о том, что будет, если смешать корень златоцветника и настойку полыни сливались для нее в тихий убаюкивающий гул.

      Здесь было уютно и таинственно, будто бы в её личном маленьком мире, куда Грейнджер сбегала от окружавшей её суеты.

      Однажды, в одну из своих ночных прогулок по западному крылу, Гермиона обнаружила дверь, которой раньше не замечала и едва её заинтересованный взгляд заскользил по витиеватым кованным украшениям дверного полотна, как дверь заскрипела и приоткрылась, будто приглашая узнать свои тайны.

       Недолго думая, Грейнджер ступила за порог и невольно ахнула, оглядываясь по сторонам, поскольку её глазам предстала уменьшенная копия Выручай-комнаты…

      Под высоким сводчатым потолком порхали, трепеща страницами, дикие книги и трещали золотыми крылышками, когда-то пойманные и бездарно потерянные золотые снитчи.

      По углам теснились коробки со старыми наградными кубками и высоченные башни из толстых фолиантов в кожаных переплётах.

      Тут и там слышалось возмущенное бормотание — ожившие статуи и болтливые доспехи, забытые здесь по какой-то неведомой причине, переругивались между собой и все никак не могли решить, кто из них важнее и значимее.

      Тихо посмеиваясь над обидными прозвищами, которыми спорщики осыпали друг друга, она не торопясь шагала вглубь зала, изредка уступая дорогу попискивающим стайкам паффскейнов, деловито марширующим куда-то по своим наверняка очень важным делам.

      Вдруг до слуха Гермионы донёсся странный дребезжащий звук, и она закрутила головой по сторонам в поисках его источника, который очень быстро отыскался.

      Небольшой ларец, занявший место среди испорченных тренировочных манекенов и шеренг огромных кубков с выгравированными именами давно забытых героев, дрожал и подпрыгивал на месте, будто требуя, чтобы его немедленно открыли.

      Гермиона закусила губу, раздумывая и не сводя глаз с прыгающего на месте ларца.

      — А что если то, что рвется наружу опасно? — пробормотала девушка себе под нос, делая пару осторожных шагов в направлении занятной находки.

      Но когда такое было, чтобы гриффиндорцы боялись опасности, верно?

      Гермиона вытряхнула палочку из рукава и быстро пробормотав отпирающее заклинание, замерла на месте, наблюдая за тем, как откидывается тяжелая крышка ларца и на всякий случай держа наготове палочку…

      И…ничего не произошло.

      Подождав ещё пару мгновений, волшебница решительно шагнула к открытому сундуку и присела перед ним на колени, внимательно изучая содержимое.

      Среди связок любовных посланий к некому Г.Г. от А.В.Д, личных дневников с исписанными вдоль и поперёк страницами, огромной стопки кружевных платков с уже знакомыми инициалами «А.В.Д», она обнаружила изящную шкатулку из чёрного дерева, отполированного до зеркального блеска.

      Внутри, на подушке из выцветшего шёлка цвета лаванды, лежала кисть.

      Её ручка была выточена из слоновой кости, пожелтевшей от возраста, и инкрустирована перламутром, складывавшимся в узор, напоминающий лунные фазы.

      Щетинки, невероятно мягкие на вид, переливались таинственным мерцанием, словно волосы единорога при лунном свете.

      Рядом с кистью покоился маленький хрустальный пузырёк с чернилами цвета ночного неба, с вкраплениями крошечных, едва заметных блёсток.

      Взгляд Гермионы привлекла серебряная гравировка на ручке кисти, которая гласила:

      «Кисть Анадиомены. Рисуй сердцем, и твоё творение обретёт душу»

      Сердце девушки учащённо забилось, отозвавшись на скрытую в артефакте магию, а кончики пальцев закололо от волнения.

       Она не была художником — её рука привыкла уверенно выводить буквы, а не тонкие умелые штрихи, но магия артефакта манила Гермиону, как самый сложный, нерасшифрованный гримуар.

      В ту же ночь в полнолуние она вернулась в свой укромный уголок в глубокой нише западного крыла.

      Лунный свет лился водопадом заливал чистый лист пергамента, когда Гермиона достала пузырёк и капнула чернилами на лист, заворожённо наблюдая, как тёмная капля переливается в свете Луны.


      Прерывисто вздохнув, девушка осторожно провела первую линию и кисть… ожила в её пальцах, легко танцуя по шершавой поверхности пергамента и едва касаясь её, угадывая малейшее движение запястья, воплощая в тонких штрихах не столько образ, сколько тоску, трепет и смущенное признание в чувствах, которых никогда не должно было существовать…

      Она рисовала того, о ком не имела права думать.

      Того, на кого ей не стоило даже смотреть.

      Старательно выводя линии и вырисовывая тончайшие детали, Гермиона рисовала Драко Малфоя таким, каким видела его, когда украдкой наблюдала за ним в библиотеке и последние лучи осеннего солнца, пробиваясь сквозь витражные стекла, золотили пепельные волосы, окутывая его силуэт сияющим ореолом, а серебристо-серые глаза, обычно безразличные и холодные, были наполнены необъяснимой тоской и задумчивостью.

       Гермиона положила еще несколько лёгких штрихов на пергамент и у нарисованного Драко появилась печальная улыбка и едва заметная складочка между прямыми бровями.

      Наконец, портрет был готов и она удовлетворенно вздохнула, откладывая кисть и любуясь результатом.

      С плотного пергамента на неё смотрел Драко, но на его лице не было такой привычной и слишком хорошо знакомой гримасы насмешливой брезгливости. Он смотрел на нее так, будто готов был сказать те слова, о которых она не могла и мечтать…он смотрел так, как если бы…чувствовал то же самое, что и она сама…

      Гермиона грустно улыбнулась, с осторожной нежностью погладив кончиками пальцев рисунок и едва слышно выдохнула:

      — И все-таки…ты слишком не похож на оригинал…

      Внезапно чернила заискрились, кисточка подпрыгнула на каменном подоконнике и изображённый Драко мягко повернул голову, посмотрев ей прямо в глаза с такой пронзительной нежностью и безграничной благодарностью, что у девушки сжалось сердце.

      Он не сказал ни слова, лишь приложил палец к губам в том самом изящном, привычном жесте, который она так часто у него видела, но на этот раз это был не знак молчания, а знак их общей хрупкой тайны.

***


      Тем временем в другом конце замка, в сыроватых подземельях Слизерина, Драко Малфой смотрел на точно такую же шкатулку, лежавшую на его ладонях.

      Люциус принёс её как диковинку, купленную на аукционе, и попросил сына определить её свойства.

      Разумеется, Драко не сказал отцу, что свойства были описаны на потёртом пергаменте, что лежал под бархатной подушечкой. И он тоже, ведомый необъяснимым импульсом, отправился в полнолуние в заброшенный восточный коридор, чтобы проверить способности удивительно красивой кисточки с переливающимися в лунном свете ворсинками.

      Его рука, привыкшая уверенно держать лишь палочку, дрогнула, когда он коснулся кистью пергамента.

      Он рисовал её. Грязнокровку Грейнджер.

       Но кисть, ведомая истинным чувствами, не признавала предрассудков. Она водила его рукой, смягчая линии, наполняя их светом.

      Он рисовал не всезнайку, нахватавшуюся знаний из книг, а девушку с густыми каштановыми волосами, собранными в небрежный пучок, из которого всегда выбивались непослушные шелковистые пряди, золотившиеся при свете свечей.

      Он рисовал глаза, золотисто-карие, как густой мёд, с горящим внутри огнём убеждённости, который он когда-то принимал за высокомерие.

      Он рисовал пухлые губы, приоткрытые в безмолвном удивлении и так хотел прикоснуться к ним своими губами.

      С нежной улыбкой, Драко нарисовал тонкие изящные пальчики, испачканные чернилами, которые с нежностью сжимали корешок толстой книги.

      Он рисовал и его сердце сжималось от странного, щемящего и непонятного чувства, которое Драко старательно гнал от себя.

      И этот портрет тоже ожил, к великому удивлению Малфоя.

      Нарисованная Гермиона подняла глаза от книги и улыбнулась ему застенчивой, нежной, по-детски ранимой улыбкой, какой он никогда не видел в реальности и в этой улыбке не было ни капли упрёка.

      Так началась их тайная, немая связь.

      Каждое полнолуние, словно по зову древнего инстинкта, Малфой и Грейнджер приходили в свои коридоры, оставляя портреты в каменных нишах и магия луны делала своё дело, позволяя нарисованным двойникам общаться между собой.

      И они говорили так искренне, горячо и открыто, как не отваживались заговорить их творцы.

      О любви, тоске, томлении и непреодолимом желании быть вместе. О том, что над истинной любовью не властны глупые предрассудки и условности.

      Через месяц, в следующее полнолуние, Гермиона, краснея и смущаясь, оставила рядом со своим рисунком идеально румяное яблоко из садов мадам Стебль.

      На следующее утро оно исчезло, а на её пергаменте у ног нарисованного Драко лежала крошечная ветка цветущего яблоневого дерева.

      Драко, в свою очередь, оставил для нарисованной Гермионы старинное перо феникса, которое никогда не нуждалось в чернилах, перевязанное тёмно-зелёной лентой и оно тоже исчезло, а на его рисунке у Гермионы в волосах появился крошечный, едва заметный шёлковый бантик того же оттенка.

      Они говорили через портреты.

      Голосами своих самых сокровенных, выплеснутых красками чувств, а коридоры Хогвартса, наполненные шепотом веков, стали хранителями их хрупкой, невероятной тайны.

      Всё раскрылось в ночь самого яркого полнолуния, когда свет Луны был так ярок и густ, что отбрасывал чёткие, почти осязаемые тени, а само небо казалось чёрным бархатом, подчёркивающим великолепие ночного светила.

      В ту ночь Гермиона пришла раньше и замерла у своего портрета, привычно поглаживая пальчиками любимые нарисованные черты.

      Портрет Драко смотрел на неё с безмерной нежностью и вдруг мягко улыбнулся, быстро переведя взгляд поверх плеча Гермионы, куда — то вглубь коридора.

      Дыхание застряло в горле и она медленно обернулась, подхватив с подоконника лист пергамента и пряча его за спину.


      В конце длинного коридора, залитый лунным светом, который превращал его белокурые волосы в сияющий ореол, стоял настоящий Драко Малфой.

      В одной руке он сжимал свёрнутый пергамент, в другой — ту самую заколдованную кисть и его лицо не было привычной холодной маской.

      Оно было живым, открытым и полным того же страха, надежды и немого вопроса, что бушевали в её груди.

      Они медленно, будто боясь спугнуть друг друга, сошлись в центре коридора, под пристальными взглядами десятков шепчущихся портретов, которые смолкли, став почтительными свидетелями происходящего.

      — Грейнджер, — голос Драко был не громче шёпота и в нём звучало столько изумления, надежды и беззащитности, что у Гермионы перехватило дыхание.

      — Малфой, — выдохнула Гермиона и с лёгкой дрожью в пальцах подняла свой рисунок так, чтобы он увидел.

      Пергамент зашуршал и изображённый на нём Малфой улыбнулся самой что ни на есть настоящей, живой улыбкой, полной нежности и одобрения.

      Драко, не отрывая взгляда от лица Гермионы развернул свой свиток и она увидела себя.

      Девушку с задумчивым, мягким взглядом, нежной улыбкой на пухлых губах и распущенными по плечам каштановыми локонами.

      — Он… он говорил тебе правду, — прошептал Малфой, застенчиво опуская глаза и, будто желая перевести тему, хрипло усмехнулся: — Он… я… выгляжу таким спокойным на этом рисунке. Таким… свободным.

      — И твой рисунок тоже говорил тебе правду, — голос Гермионы был едва слышен.

      Она посмотрела на свой портрет, на каждую линию, выведенную его рукой и не смогла сдержать смущённой улыбки:

       — Ты нарисовал даже веснушки… Мерлин всемогущий.

      Они замолкли и наступившую тишину нарушал лишь далёкий, убаюкивающий гул замка — скрип лестниц, шепот портретов, теперь благоговейный и полный умиления и их собственное, синхронное дыхание.

      Драко медленно, с бесконечной осторожностью, протянул руку.

      Он не коснулся ладони Гермионы — он предложил ей свою и его длинные изящные пальцы заметно дрожали.

      Она сделала едва заметное движение вперёд и кончики её пальцев легонько, почти невесомо коснулись его ладони.

      Будто прикосновение крыла бабочки — лёгкое, трепещущее, полное жизни…

      От этого касания по её спине пробежали тёплые мурашки, а у Драко резко вырвался сдавленный вздох.

      Он не сжал её ладонь, позволив ей исследовать, привыкнуть.

      Её пальцы, тонкие и удивительно трепетные, скользнули по его прохладной коже, ощупали мозоли от ручки метлы, твёрдые костяшки.

      Наконец его пальцы мягко, но уверенно переплелись с ее пальчиками. Его прохлада смешалась с её теплом, создавая идеальную, новую температуру, принадлежащую только им двоим.

      — Я чувствовал тебя, — внезапно сказал Драко, не отпуская её руки, —я рисовал и кисть согревалась в моей руке, когда я выводил контур твоей улыбки.

      — А я… я слышала твой шёпот, — призналась Гермиона, краснея, — будто лёгкий ветерок по коже, когда я работала над твоим портретом, он разговаривал со мной.

      Малфой сделал шаг навстречу и расстояние между ними окончательно исчезло.

      Теперь она могла разглядеть мельчайшие детали его лица: лёгкие тени под глазами, говорящие о бессонных ночах, тонкую сеть почти невидимых морщинок у глаз, которые появлялись не от смеха.

      Свободная рука Драко медленно поднялась, и он замер, дав ей последний шанс отпрянуть.

      — Можно? — прошептал он, и в его голосе была такая мольба, что у Гермионы сжалось сердце.

      Она лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

      Малфой коснулся непослушной каштановой пряди, выбившейся из-за уха и нежно, с благоговением провёл по ней подушечками пальцев, словно лаская.

      — Они всегда сводили меня с ума, — признался он с лёгкой, смущённой улыбкой. — Эти твои непокорные кудри. На уроках зельеварения… они всегда падали тебе на лицо, когда ты наклонялась над котлом и ты всегда сердито их сдувала.

      Гермиона засмеялась, тихо и счастливо. Она и представить не могла, что он что-то подобное замечает.

      — А ты… ты всегда прикусывал губу, когда сосредоточенно что-то писал, — выпалила девушка и тут же смутилась, опустив глаза.

      Драко мягко поддел её под подбородок согнутым указательным пальцем, заставляя снова посмотреть на себя и в его глазах читалось столько нежности, что она почувствовала лёгкое головокружение.

      — Значит, мы оба… наблюдали, — тихо подытожил Малфой и медленно, бесконечно медленно, стал склоняться к ней.

      Гермиона закрыла глаза и весь её мир сузился до ощущения его прохладной ладони на своей руке и тёплого дыхания на своих губах.

      Их первые поцелуй был трепетным, робким и нежным. Вопрос и ответ одновременно.

      Миг невероятной хрупкости и бесконечной силы.

      Они стояли, соприкоснувшись лбами, держась за руки, и тихо смеялись.

      Смеялись от счастья, нелепости ситуации и от облегчения.

      Шёпот портретов вокруг превратился в сплошной, одобрительный гул, похожий на аплодисменты на премьере самого романтичного спектакля.

      И в этом уютном осеннем коконе, под взглядами своих нарисованных двойников, которые смотрели на них с безграничной нежностью и пониманием, они осознали, что их история только начинается.

      Это был не конец тайны, а её самое прекрасное начало.

      И самый главный портрет, портрет их любви, они будут рисовать уже вместе, на одном холсте, имя которому — жизнь.


КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1