Глава 1: Без названия

Это кого же из преподавателей я так достала, что меня, отличницу и умницу Василису по фамилии Премудрая, отправили в какую-то подмосковную дыру на целых две недели? Пришлось в шесть утра садиться на электричку и пять часов трястись на жёсткой скамейке. Хорошо ещё, вайфай был бесплатный. Поэтому хоть почитала интересные посты и картинки с видео на канале «Городские легенды».

Его хозяин называл себя Кощей и утверждал, что сказочные персонажи никуда не делись. Они просто приспособились к изменившимся, особенно в последнее время, условиям. Например, Кощей Бессмертный, по слухам, держит антикварную ювелирную лавку «Царь-девица». Змеи Горынычи облюбовали МЧС и пожарные части. Домовые, банники и кикиморы прекрасно пришлись ко двору в элитных жилищных комплексах и гостиницах. Водяные и русалки в человеческом облике спасают отдыхающих на воде. Лучше всех устроились ведьмы, особенно такая опытная и ушлая колдунья, как сама Баба-Яга.

Я мысленно покрутила пальцем у виска и, грешным делом, подумала: «Что такое сожрал этот самый Кощей, что выдаёт такие перлы»? Впрочем, читать московские и не только городские легенды оказалось настолько интересно, что я и не заметила, как добралась до места назначения.

Приехала в санаторий «Курьи ножки» в начале августа. Только на этом мои злоключения не закончились. Электричка, потом автобус, потом полтора километра пешком по грунтовке, потому что таксист сказал: «Туда не поеду, у меня аллергия на кур». Я не стала уточнять, что за аллергия.

Хорошо ещё, что он в этом году был без дождей. Дотащила до ворот тяжеленную дорожную сумку сама. Злая, мокрая от пота, с репьём в чёрных волосах. Позвонила в звонок у забора из крашеного в строгий тёмно-зелёный цвет металлического прутка. Трезвонить пришлось целый час. По номеру, который мне дали в деканате, моя руководительница так и не сподобилась ответить.

Санаторий «Курьи ножки» оказался старым, советским, с облупившейся краской на воротах и табличкой, на которой петух почти стёрся в одноцветное пятно. Пахло липой, хлоркой и ещё чем-то неуловимо лекарственным. Корпуса стояли в глубине участка, окружённые разросшимися кустами сирени. Дорожки были посыпаны гравием, который противно хрустел под ногами.

Елена Ивановна, так звали мою руководительницу, шла быстро, не оглядываясь. Я еле поспевала за ней, проклиная всё на свете.

– Поселю тебя в двести четвёртой, – бросила она через плечо. – Окна во двор, тихо. Кормят три раза в день. Завтрак в восемь, обед в час, ужин в семь. Опоздаешь – останешься голодной.

– А где вы живёте?

– В Москве. Сегодня уеду, завтра приеду. У меня там кошки.

Я не стала уточнять, при чём тут кошки. Просто кивнула.

Комната оказалась маленькой, с железной кроватью, из тех же времён, что и здание, с тумбочкой и платяным шкафом, дверца которого висела на одной петле. Окно выходило во двор, где сохло бельё и бродил тощий рыжий кот.

Я бросила сумку на пол, села на стул. Потом достала из специального отделения мой верный ноутбук, где были будущий диплом, начатая курсовая и образец для заполнения отчёта по преддипломной практике.

Через две недели мне надо было привезти материал, который ляжет в основу моей выпускной работы «Фитотерапия в условиях санаторно-курортного лечения». Елена Ивановна числилась ведущим специалистом, кандидатом наук, автором брошюры, которую мама нашла в интернете и сказала:

– Видишь, у тебя будет хороший руководитель, дочь. Я горжусь тобой, девочка моя.

Сейчас я смотрела на пустой экран и думала: «Мама, ты даже не представляешь…»

В дверь постучали.

Я вздрогнула и захлопнула ноутбук.

– Войдите.

На пороге стояла женщина лет семидесяти. Сухая, с седыми волосами, собранными в жидкий пучок. В руках она держала помятое полотенце и пачку постельного белья.

– Сестра-хозяйка, Авдотья Лазаревна Рыжикова. На, застели, – она бросила всё на кровать. – Чайник в коридоре, общий. Туалет в конце этажа. Вопросы есть?

– Есть.

– Один.

– Что я должна буду делать?

Она посмотрела на меня так, будто я спросила, сколько будет дважды два:

– Работать, – голос у неё был сухой, как прошлогодняя листва. – Травы собирать, сушить, заваривать. Отвары готовить, компрессы ставить, карты заполнять. Учиться, в конце концов. Ты же сюда для этого приехала?

– Угу, – разговаривать с этой кикиморой как-то расхотелось, как же я в тот момент оказалась права.

– Ну и учись, – она развернулась и вышла, не попрощавшись.

Я осталась сидеть на скрипучем стуле, глядя на закрытую дверь. Полотенце валялось на кровати, постельное бельё – рядом. За окном всё так же бродил рыжий кот.

Вдруг остро пожалела, что не пошла в бухгалтеры, как мама. Но отступать было поздно. Поэтому встала, взяла полотенце и пошла искать чайник.

Он нашёлся в конце коридора – допотопный, со сколотой эмалью, со свистящим носиком. Рядом на тумбочке стояла забытая кем-то кружка с засохшим чайным налётом на дне. Я налила себе кипятка во взятую из дома чашку из голубоватого прозрачного стекла. Постояла минуту, глядя в мутное окно на пожухлые кусты сирени, и побрела обратно.

Застилать кровать пришлось самой. Я нащупала пододеяльник, натянула его на тонкое байковое одеяло, взбила подушку. Пахло от белья не стиральным порошком, а нафталином и ещё чем-то старым, пыльным. Как будто это бельё не использовали с времён застоя. Потом накрыла всё покрывалом и положила сверху подушку.

Я сняла обувь и носки, уставилась в потолок и попыталась вспомнить, зачем вообще согласилась на эту практику. Ах, да! Чтобы мама мной гордилась.

Пропустить обед мне не дала моя наставница на эти две недели:

– Вставай, – услышала я голос Елены Ивановны. – Через полчаса обед. Опоздаешь – останешься голодной до вечера.

В столовую пришла через минут пять. Руководительница моей преддипломной практики сидела за отдельным столиком у окна, пила чай из стеклянной кружки и смотрела на меня поверх очков.

– Садись.

Я осторожно опустилась на краешек стула.

Передо мной поставили тарелку с супом-лапшой, на второе – пюре с котлетой, стакан киселя и две булки с маргарином.

– Ешь. Через минут сорок жду тебя в своём кабинете, студентка Премудрая, – бросила она через плечо. – Не опаздывай. В нашей глуши копуш и лентяек не любят.

Она встала и ушла, оставив на столе недопитый чай.

Я не опоздала. Только еда была отвратительная: котлета резиновая, пюре – недосоленное и комками, а кисель – слишком сладкий. Ела и уныло думала, что две недели – это, в общем-то, не так уж много. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Должна выдержать.

Кабинет Елены Ивановны помещался в бывшей кладовке рядом с кухней. Я постучала, никто не ответил. Постояла минуту, толкнула дверь. Она оказалась не заперта. Вошла и присоседилась на стуле, явно предназначенном для посетителей.

Внутри было тесно, но тепло и чисто. Пахло мятой, зверобоем, чабрецом и ещё чем-то горьковатым, неуловимым. Полки от пола до потолка были заставлены банками, коробками, пакетами с надписями от руки. На подоконнике сохли пучки ромашки. На столе стояла ступка, рядом с ней возвышалась жестяная банка из-под индийского чая «Три слона», набитая сушёными листьями.

На соседнем стуле с важным видом восседал чёрный кот с насмешливыми медными глазами. Он смотрел на меня без всякого интереса, как смотрят на мебель, которая вдруг решила заговорить.

– Ты чей? – спросила я.

Вместо животного словно ответила наставница:

– Баюн, слезь, – сварливо раздалось за спиной.

Я обернулась. В дверях стояла Елена Ивановна.

– Он со мной приехал из Москвы. Думала, в кабинете посидит, пока я по делам, – женщина тяжело вздохнула. – А он, видишь, уже хозяина из себя тут корчит, пакость такая!

Кот и не подумал выполнять вежливую просьбу. Он прищурил один глаз, посмотрел на Елену Ивановну и лишь раздражённо дёрнул левым ухом. Только травница не собиралась уступать своё место хвостатому нахалу. Она просто взяла животное на руки и опустила на пол. Потом обратилась ко мне:

– Показывай, что умеешь. – Елена Ивановна села напротив. – Учебники читала?

– Читала.

– Практические занятия не пропускала?

– Нет.

– Где?

– В городской аптеке.

– Аптека, – она произнесла это слово так, будто речь шла о чём-то неприличном. – Ладно. Показывай, – и пододвинула ко мне банку с сухой травой.

– Это что?

– Зверобой.

– А это?

Она подвинула вторую банку. Я вгляделась.

– Чистотел.

– Зачем ты его в успокоительный сбор положила?

С тоской посмотрела на свои руки. Ещё секунду назад они были так уверены. Потом нехотя призналась:

– Я перепутала.

– Вижу.

Она вытряхнула чистотел обратно в банку, ссыпала зверобой в ступку и протянула мне пестик.

Я толкла и молчала. Кот развалился на кушетке и с возмущением смотрел на меня.

– В аптеке у вас всё готовое, – сказала Елена Ивановна. – Пришёл, взял с полки, продал. А здесь только лес вокруг. Поэтому ты должна знать, что собираешь, когда собираешь и как сушишь. Малейшая ошибка может довести до беды.

– Я поняла.

– Ничего ты не поняла. – Она села напротив, достала из кармана халата очки, протёрла их краем фартука. – Но поймёшь. Если не сбежишь.

Я не сбежала.

К концу первого дня у меня болела спина, ныла шея, а пальцы пропахли полынью так, что я чувствовала этот запах, даже когда зажимала нос. Кот дремал на кушетке. Елена Ивановна перебирала травы и диктовала рецепты, которые я записывала в тетрадку кривым, уставшим почерком.

– Бессонница: ромашка, пустырник, валериана. Соотношение два к одному к одному. Заваривать не крутым кипятком. Настаивать ровно сорок минут.

– Сорок?

– Сорок. Торопиться некуда.

Я прилежно записывала.

На ужин были те же котлеты с пюре, чай и вафли в шоколаде.

Вечером, лёжа в кровати, я открыла тетрадку и перечитала всё, что накарябала за день. Восемь страниц убористого текста. Рецепты, дозировки, показания. И одна странная фраза, которую Елена Ивановна обронила между делом, когда я перепутала мелиссу с мятой:

– Травы не любят, когда их не слушают.

Я закрыла тетрадку и посмотрела в окно.

На улице было совсем темно. Рыжий кот, который весь день бродил по двору, сидел на подоконнике, с другой стороны, смотрел на меня и ни разу не моргнул.

– И ты туда же, – сказала я.

Животное насмешливо фыркнуло и ушло в темноту.

На третий день я перестала путать зверобой с чистотелом.

На пятый – Елена Ивановна молча кивнула, когда я заварила отвар для пациентки с бессонницей.

На седьмой – она положила мне вторую котлету.

– Ничего, – сказала она. – Курсовую напишешь. Если не бросишь.

Я не бросила.

В столовой кормили три раза в день. По утрам – каша, в обед – суп с вермишелью, по вечерам – запеканка, которую никто не ел. Пациенты вяло ковырялись в тарелках. Медсёстры курили у чёрного хода. Заведующая пила корвалол.

Елена Ивановна привозила еду с собой. У неё в авоське всегда оказывались варёные яйца, яблоки и банка с чем-то, пахнущим укропом.

В первый день она не предложила мне ничего.

На второй – тоже.

На третий я притащила из столовой казённый суп и ела его, глядя в окно. Елена Ивановна молча перебирала травы.

На четвёртый день она подвинула ко мне варёное яйцо.

Я взяла. Кивнула. Она не ответила.

С тех пор мы ели молча.

В свободное время я ездила в Москву.

Дом Елены Ивановны стоял в Измайлове, среди новостроек, как старый пень среди молодой поросли. Деревянный, с резными наличниками, с покосившимся крыльцом и спутниковой тарелкой на крыше.

Я приехала туда в первую субботу.

– Помочь? – спросила я.

– Кошек кормить умеешь? – спросила Елена Ивановна.

– Умею.

– Тогда помоги мне, будь добра.

Во дворе было тринадцать кошек. Я пересчитывала их каждый раз и каждый раз сбивалась. Чёрный Баюн каким-то образом оказался тут, словно следил за мной.

– Он, правда, сказки рассказывает? – спросила я.

– А ты сама у него спроси.

Я присела на корточки.

– Ну? Расскажешь?

Огромный пушистый чёрный зверь посмотрел на меня с выражением «ты вообще кто?» на наглой морде и с видом оскорблённой невинности отвернулся.

– Вот видишь, – вздохнула Елена Ивановна. – Никто не верит.

Она поставила чайник, достала из буфета две кружки. Одна была старая, с выцветшим рисунком. Вторая – с надписью «Лучшему бессмертному».

Я заметила, но спрашивать не стала.

Через неделю в санаторий приехали медсёстры из городской больницы.

Повышение квалификации, семинар по фитотерапии. Елена Ивановна читала лекцию. Я сидела в углу, перебирала ромашку и делала вид, что меня нет.

Медсёстры были молодые, разговорчивые, с наманикюренными ногтями и золотыми крестиками на шеях. Они перешёптывались, пока Елена Ивановна рассказывала про кору ивы.

– Ты видела, у неё на столе кот спит?

– Ага. Огромный, чёрный и наглый, как кандидат медицинских наук. Говорят, он с ней из Москвы приехал.

– А ты знаешь, что про неё говорят?

– Про кого?

– Про Елену Ивановну, – симпатичная брюнетка понизила голос. – Будто она настоящая Баба-Яга. Ну, из сказки. Только старая уже. Поэтому здесь и работает, травы собирает, кошек лечит.

– Да брось.

– Я тебе говорю! Мне моя знакомая рассказывала, она здесь пять лет назад практику проходила. Своими глазами видела, как та в лес ушла без компаса и через три часа с полной корзиной вышла.

– Ну и что?

– А то, что лес там – глухой, без троп. Местные боятся ходить, а она ходит.

Я замерла над ромашкой.

Вторая медсестра усмехнулась:

– Это ещё что. Мне говорили, у них тут пожарный местный есть, Сергей Горыныч. Фамилия такая. Будто он из огня людей выносит, а сам не возгорается.

– Это как?

– Да вот так! Ни ожога, ни одной царапины. Только лицо в шрамах, но это ещё с юности, до службы.

– И что?

– А то, что фамилия у него – Горыныч. Не Горин, не Горский, а Горыныч. Как у Змея.

Они захихикали.

Я сидела тихо и с остервенением перебирала ромашку.

Через три дня я увидела Сергея Горыныча своими глазами.

В санаторий привезли пациентку с гипертоническим кризом. Пожилую женщину из дальней деревни. «Скорая» уехала, а женщина осталась лежать в холле с давлением двести на сто. Елена Ивановна хлопотала над пациенткой словно заботливая наседка. Потом в дверях вырос он.

Высокий, широкоплечий, в форме МЧС. Он прямо только что с пожара – это было видно по саже на лице и усталому взгляду. За спиной баллон. На лице шрамы.

– Где? – спросил он.

– Третья палата, – ответила заведующая. – Женщина, семидесяти восьми лет, дымовая интоксикация.

Он прошёл мимо меня, даже не взглянув.

Я смотрела ему в спину и считала шрамы на затылке. Их было много.

– Это кто? – спросила я у медсестры.

– Горыныч, – сказала она. – Местная легенда.

Я сидела на крыльце, смотрела, как солнце садится за лес.

Елена Ивановна вышла покурить. Я не знала, что она курит – за неделю ни разу не видела. А тут достала из кармана халата мятую пачку «Примы», вытянула спичку, чиркнула.

С подоконника раздалось:

– Лена.

Она замерла. Сигарета в зубах, спичка догорает в пальцах.

– Лена, – повторил голос. Низкий, хриплый, со старым скрежетом. – Три года. Не смей.

Баюн сидел на подоконнике и смотрел на неё в упор. Медные глаза не мигали.

– Он проиграл, – тихо сказала Елена Ивановна. – Спор был честный.

– Спор был дурацкий. – Кот дёрнул ухом. – Ты поставила на кон своё здоровье, он – ложку. Выиграла ты. Но он не просил тебя травиться.

– Я не травлюсь. Одна сигарета…

– Три года, – перебил Баюн. – Три года ты держалась не ради спора. Ты держалась, потому что обещала. Мне.

Елена Ивановна смотрела на сигарету. Потом на кота. Потом на меня – и губы у неё дрогнули.

Она вынула сигарету изо рта, сломала её пополам и бросила в урну. Пальцы чуть заметно дрожали.

– Дурак старый, – сказала она.

– Сама дура, – ответил Баюн.

Он отвернулся к окну и принялся умываться. Будто ничего не случилось. Будто не говорил.

– Он… разговаривает? – спросила я шёпотом.

Елена Ивановна помолчала.

– После того спора с Кощеем – почти нет. Яга тогда такое учудила, что он три месяца вообще молчал. Сейчас если скажет слово – значит, совсем прижало.

Она посмотрела на кота. Кот умывался, не глядя на нас.

– Сегодня прижало, – сказала она и улыбнулась.

– А Сергей Горыныч, правда, умеет оборачиваться в крылатого змея? – от удивления так и не удержалась от вопроса.

– У него и дед такой же был, – сказала она, глядя куда-то в лес. – Горел в танке под Курском, выжил. Потом всю жизнь кашлял.

– Вы его знали?

– Знала, – она помолчала. – Я травы ему носила, чтобы дышал легче. Он меня потом Ягой прозвал. За живучесть.

– А Сергей знает?

– Знает. Я ему говорила, но он не верит.

Внимательно посмотрела на неё. В профиль, без очков, она казалась не просто старой, а бесконечно старой.

– Может, верит, – сказала я. – Просто молчит.

Она усмехнулась.

– Умная, да?

– Премудрая.

– Дура, – она с досады стукнула ладонью о перила и ушла в дом.

Я осталась сидеть на крыльце.

Где-то далеко, за лесом, мигала красная точка на вышке пожарной части.

На десятый день начались пожары.

Сводки приходили каждый час. Шатурские леса горят, эвакуируют посёлки, МЧС работает в усиленном режиме. В санаторий привозили пострадавших – надышавшихся гарью, с отёком лёгких, с паническими атаками.

Елена Ивановна работала, не поднимая головы. Я подавала бинты, меняла воду в кастрюлях, записывала назначения. В какой-то момент я поймала себя на том, что не думаю о дипломе. Не думаю о курсовой. Не думаю о том, что я здесь всего лишь практикантка.

Просто делаю наше общее дело.

Вечером Елена Ивановна сказала:

– Завтра еду в штаб МЧС. Там люди без лекарств сидят.

– Я с вами.

– Сиди здесь.

– Вы одна не справитесь.

– Справлюсь, – она с укоризной посмотрела на меня поверх очков. – Ты отчёт пиши по преддипломной практике. Иначе что я буду подписывать?

Я промолчала.

Утром она уехала на попутке, а я осталась стоять на крыльце и смотреть на дым.

Отчёт я в тот день не писала. Просто сидела в кабинете, перебирала травы, гладила Баюна и думала о том, что Елена Ивановна забыла на столе пульсоксиметр.

Она всегда говорила: «При отравлении угарным газом сатурация падает незаметно. Надо мерить сразу».

Пульсоксиметр лежал на подоконнике.

Я взяла его, сунула в карман и пошла на трассу голосовать.

Штаб МЧС был развёрнут на въезде в зону эвакуации.

Меня не пускали.

– Девушка, туда нельзя.

– Там моя руководительница практики.

– Там лесной пожар второй категории.

– Она забыла прибор. Без него люди могут погибнуть.

Лейтенант с усталыми глазами смотрел на меня, на коробочку в моих руках, на дым за спиной – и ничего не отвечал.

Я отошла в сторону, села на траву.

Просидела полчаса. Потом ещё полчаса. Потом увидела его.

Он вышел из штабного автобуса, закурил и устало прислонился к капоту.

Лицо в шрамах. Баллон за спиной. Тот самый.

Я встала и подошла.

– Вы Горыныч?

Он обернулся.

– Откуда знаете?

– Елена Ивановна говорила.

Он смотрел на меня долго. Потом на коробочку в моих руках. Потом на дым.

– Сиди здесь, – сказал брюнет и забрал у меня пульсоксиметр.

После чего ушёл без объяснений.

Я села обратно на траву и стала ждать.

Елена Ивановна вышла из зоны эвакуации через час.

Живая, злая, в саже.

– Ты что тут делаешь?

– Пульсоксиметр привезла.

– Я тебя просила?

– Нет.

– Дура, – она сокрушённо покачала головой и пошла к автобусу.

Я за ней следом.

Внутри пахло гарью, потом и крепким чаем. На раскладушках сидели люди, у стены стояла медицинская сумка, на стуле – он, с кружкой в руках.

– Это моя практикантка, – сказала Елена Ивановна. – Премудрая.

– Красивая фамилия, – он проказливо улыбнулся. Шрамы на лице собрались в складки. – Не бегай больше в лес без рации, Премудрая.

Я промолчала.

– Сергей, – представился он.

– Василиса.

Он кивнул и отвернулся к окну.

В санаторий мы вернулись поздним вечером.

Елена Ивановна сразу ушла к себе, я – в кабинет перебирать травы. Баюн сидел на стуле и щурился на лампу.

Села за стол, открыла тетрадку и долго смотрела на пустую страницу.

Потом достала телефон.

Аккаунт «Кощей_Антиквар» нашёлся сразу. Аватарка – старое серебряное кольцо с камнем. Последний пост – три дня назад: фотография антикварной ложки и подпись: «Ищет хозяина. Москва, Остоженка».

Я подписалась.

Через минуту пришло уведомление: «Кощей_Антиквар» подписался на вас.

Я отложила телефон.

Кот на стуле с укоризной посмотрел на меня и широко зевнул.

– И ты туда же, – недовольно проворчала я.

Через два дня Сергей заехал в санаторий.

Я как раз развешивала травы на просушку в специальной подсобке при кабинете, когда он появился в дверях. Без баллона, без формы, в обычной тёмной куртке. Лицо без каски казалось ещё более усталым.

– Елена Ивановна здесь?

– На складе. Сейчас позову.

– Не надо, – он замялся. – Я вообще-то к вам.

– Ко мне?

– Ну, не к вам. К ней. Но вы просто передайте.

– Что передать?

Он молчал долго. Потом достал из кармана мятый свёрток.

– Это дедовы вещи. Фотографии, письма. Она говорила, что знала его. Пусть посмотрит.

Я взяла свёрток.

– А вы сами не хотите отдать?

Он посмотрел на меня. Вблизи шрамы были заметнее – один тянулся от виска к скуле, второй рассекал бровь, третий прятался под воротником.

– Не умею я это, – сказал он. – Разговоры разговаривать.

И ушёл.

Я закрыла дверь, села на табурет и долго держала свёрток в руках.

Потом отдала Елене Ивановне.

Она сидела над дедовыми письмами до поздней ночи. Я не мешала. Сидела в углу, перебирала ромашку, косилась на неё.

Она не плакала. Просто сидела и читала, водила пальцем по строчкам, шевелила губами.

Потом сказала:

– Похож.

– На кого?

– На деда. Тот тоже не умел говорить. Всё молчал, а потом ушёл и не вернулся.

Я не стала ничего говорить, всё и так было ясно как белый день.

– Ладно, – она сложила письма обратно в свёрток. – Чай будешь?

– Буду.

В последний день практики я пришла в кабинет Елены Ивановны прощаться.

Баюн сидел на стуле и щурился. Наставница снова возилась с травами, хотя все уже были перебраны по десять раз.

– Диплом напишешь – приезжай, – сказала она. – Кошек кормить.

– Приеду.

– И травы учи. А то знаю я вас, дипломированных.

Я кивнула.

Уже взялась за ручку сумки, когда она добавила:

– Сергей заезжать обещал. Спросил, когда ты защищаешься.

Я замерла:

– Зачем?

– А я знаю? – она пожала плечами.

Я вышла на крыльцо.

За воротами стояла пожарная машина. Сергей сидел в кабине, смотрел куда-то в лес.

Я подошла:

– Вы чего здесь?

– Проезжал мимо, – сказал он. – Увидел, что уезжаете.

– Я не «вы». Я Василиса.

– Я помню.

Он помолчал.

– Ты это… если что, приезжай. Лес у нас большой, мало ли.

– Приеду.

Он кивнул, завёл мотор и уехал.

Я стояла с сумкой в руках и глупо улыбалась.

Курсовую работу я написала за три дня.

Тема: «Фитотерапия в условиях санаторно-курортного лечения». Сорок семь страниц, три главы, список литературы из тридцати источников. В списке – учебники, монографии и одна брошюра Елены Ивановны 1987 года издания.

В приложении были фотографии: санаторий «Курьи ножки», гербарий, кот Баюн в кабинете Елены Ивановны.

И ещё одна, где я стою на фоне пожарной машины, а рядом высокий мужчина в форме – лицо в шрамах, улыбается.

Мама заглянула через плечо.

– Кто это?

Я помедлила секунду.

– Сергей Горыныч. Пожарный. Хороший мужчина.

Мама не поняла. Пожала плечами и ушла на кухню.

Я закрыла ноутбук.

В углу экрана мигнуло уведомление: «Аккаунт «Кощей_Антиквар» поставил лайк под моим постом про лесные пожары».

Я посмотрела на телефон. Потом на кошку Принцессу, которая сидела на подоконнике и щурилась на закат.

– Ну что, – сказала я. – Чай будешь?

Наша с мамой любимица лениво зевнула.

Я налила чай в кружку с надписью «Лучшему бессмертному». Елена Ивановна отдала её мне со словами: «Всё равно ему эта кружка не нужна, он из хрусталя пьёт».

За окном – Москва, вечер, где-то далеко мигает красная точка на вышке пожарной части.

Защита диплома прошла как в тумане.

Сорок семь страниц, три главы, «отлично». Мама плакала в углу, заведующая кафедрой жала руку, одногруппницы дарили гель для душа «Лесные травы». Я вышла на крыльцо колледжа в дурацкой мантии, с идиотской шапочкой в руках и цветами, которые некуда было деть.

И тут я увидела знакомую машину.

Старенькая «Лада» с вмятиной на крыле стояла у тротуара. Он сидел за рулём, смотрел на меня и улыбался. Без формы, в обычной тёмной куртке. Шрамы на лице, усталые глаза.

Я подошла.

– Поздравлять можно?

– Можно.

– Садись.

– Куда?

– Москву покажу. Ты же здесь всё на электричках да на метро. Столица вечером совсем другая.

Я села.

Мы ехали молча. Он показывал набережные, какие-то переулки, старый особняк, где его дед после войны работал. Я молчала. Он тоже. Только это нам нисколечко не мешало.

Хорошо.

Потом мы выехали на смотровую. Москва раскинулась внизу, вся в огнях, и где-то далеко, на самом горизонте, мигала красная точка.

– Твоя часть? – спросила я.

– Моя.

– Красиво.

– Ничего, – он пожал плечами. – Работа как работа.

Я смотрела на город, потом на него. В профиль шрамы были заметнее. Дедовы шрамы, дедова фамилия, дедова работа. Только дед кашлял всю жизнь, а он просто молчал.

– Ты это… – сказал он. – Если что, звони. Мало ли.

– Позвоню.

– И не пропадай.

– Не пропаду.

Он повёз меня домой. У подъезда заглушил мотор, смотрел в лобовое стекло.

– Елене Ивановне привет передавай.

– Передам.

– И пусть ложку вернёт. Кощей до сих пор переживает.

Я улыбнулась.

– Передам.

Через месяц я шла по Остоженке.

Просто так, без дела. Вдруг вспомнила: лавка, чугунная вывеска, дверь, которая открывается только с третьего раза.

Я остановилась.

В телефоне всё ещё висело старое уведомление: «Кощей_Антиквар подписался на вас». Я тогда не ответила. Всё некогда было.

А теперь стою и думаю: зайти или нет?

Дверь открылась с третьего раза.

Внутри пахло старым деревом и бумагой. Обволакивало тишиной как уютным одеялом. Витрины тёмные, лампы под зелёным стеклом, на полках – подсвечники, ложки, броши. Ни ценников, ни кассы.

Он сидел в кресле у окна и пил чай из бокала из хрусталя.

Сухой, седой, с перстнями на пальцах. Увидел меня, отставил кружку.

– Здравствуй, Премудрая.

– Здравствуйте.

– Ждал тебя. – Он кивнул на стул напротив. – Чай будешь?

– Буду, спасибо.

Он налил мне чай в кружку с надписью «Лучшему бессмертному». Ту самую.

– Я думала, Елена Ивановна её мне отдала.

– Отдала, – он усмехнулся. – А я забрал. Бессмертие, знаешь ли, обязывает следить за имуществом.

Я усмехнулась в ответ.

– Как она поживает? – спросил Кощей. – Старая карга.

– Не знаю. Не видела её после практики.

– Передавай привет. И скажи: ложку я ей так и не простил.

– Какую ложку?

– Серебряную. В девяносто третьем взяла и не отдала. – Он вздохнул. – Впрочем, пусть пользуется. Мне для здоровья прописали.

Я смотрела на него. Он смотрел в окно.

– А вы, правда, бессмертный? – спросила я.

– Правда.

– И не надоело?

– Надоело. – Он помолчал. – Но привык.

Мы пили чай молча. За окном шла Остоженка, редкие машины, люди с сумками. Обычная жизнь.

Уже у двери он сказал:

– Ты на него сильно не сердись.

– На кого?

– На Сергея Горыныча. Он в деда пошёл – всё молчит, а у самого сердце пеплом присыпано.

Я обернулась.

– Откуда вы…

– Я бессмертный, – перебил он. – Я всё знаю. Кроме одного: где Елена Ивановна держит мою ложку.

Он улыбнулся. Впервые за весь вечер.

– Заходи, Премудрая. Чай всегда есть.

Я кивнула и вышла.

За дверью была Москва, вечер, где-то далеко мигала красная точка на вышке пожарной части.

Я достала телефон, открыла чат с Еленой Ивановной и написала:

«Вы у Кощея ложку брали?»

Она прочитала сразу. Через минуту пришёл ответ:

«Не брала. Спасла от распродажи. В девяносто третьем он сам хотел её в ломбард нести».

Я улыбнулась.

«Он просит вернуть».

Новая минута. Потом ещё одна.

«Пусть приедет и заберёт. Чаем с домашним пирогом с яблоками угощу. Сама пекла. И конфетами».

Быстро написала в чате Кощею ответ Бабы-Яги и улыбнулась. Ну, какие они злодеи? Довольно милые, хоть и не люди уже.

Я спрятала телефон в карман и пошла к метро.

Через неделю снова сидела в электричке.

За окном мелькали берёзы, дачи, полустанки. Я везла Баюна обратно в санаторий «Курьи Ножки».

Кот сидел в переноске с видом оскорблённого достоинства и даже не смотрел на меня.

– Не дуйся, – сказала я. – Елена Ивановна соскучилась.

Он раздражённо дёрнул ухом.

– И потом, ты же сам знаешь: хтонь должен жить в лесу, на свежем воздухе, на природе, а не на двадцать пятом этаже.

Кот медленно повернул голову и с почти человеческой тоской посмотрел на меня медными глазами.

– А то, что я тебе чай наливала, – это ничего? – спросила я.

Он моргнул.

– Ладно, – вздохнула я. – Буду приезжать.

Кот отвернулся к окну, но хвост его удовлетворённо дёрнулся.

За окном начинался лес.

Передала «зайца» Бабе-Яге. та обрадовалась Баюну, как родному. Потом я помогала ей с травами и чистить яблоки на завтра. Кощей обещался приехать забрать злосчастную серебряную ложку. Только мне, отчего-то, казалось, что для этих двоих она будет счастливой, почти сказочной.

Вечером мы сидели на крыльце с Горынычем, пили чай с печеньем и душевно так пообщались:

– Сергей, а вы чего в МЧС пошли? – спросила я, когда мы сидели на крыльце и смотрели, как солнце садится за лес.

Он пожал плечами.

– Гореть – оно как-то привычнее, чем жениться.

Я не поняла. Он помолчал, потом добавил:

– Дед всю жизнь кашлял. Говорил: «Лучше б в том танке сгорел, чем потом пятьдесят лет жалеть». Я с детства решил: если выбор – или огонь, или ЗАГС по расчёту, лучше сразу в огонь.

– А кто вас заставляет в ЗАГС?

Он посмотрел на меня. Вблизи шрамы были заметнее – один тянулся от виска к скуле, второй рассекал бровь. Глаза тёмные, без насмешки.

– Никто. Я сам боялся. Деда – родители и его бабушка двоюродная.

Потом отвёз меня на своей машине до дома. Мама вопросительно посмотрела на меня, но при незнакомом мужчине сильно любопытничать не стала. Сергей протянул мне букет белых кустовых гвоздик, галантно попрощался с нами обеими и банально сбежал. Мне хотелось визжать от обиды, но я не стала этого делать. Пусть мама думает, что у нас счастливый роман без косяков и осложнений.

Через три дня он приехал снова. Я пригласила его домой. Сама развешивала травы на просушку. Их я привезла с прошлой поездки за город. Он стоял в дверях и молчал. Потом сказал:

– Дедовы письма я не просто так привёз. Думал, она прочитает и, может, простит.

– Кого?

– Деда. Себя. Не знаю.

Я отложила травы.

– А вы?

– А я приехал на вас посмотреть.

Я покраснела. Он не улыбнулся.

– Можно я ещё приеду?

– Можно.

Елена Ивановна навестила меня Москве через две недели после моего последнего визита в санаторий «Курьи ножки». Сама. Без звонка. С авоськой, в которой лежали банка с мёдом, пирог с яблоком в специальном контейнере, судя по дивному аромату, пучок сушёного зверобоя и та самая серебряная ложка Кощея Бессмертного.

– Помоги мне, Василиса, – сказала она, когда я открыла дверь. – Поехали к Бессмертному.

Отказать Яге в помощи я не могла. Она слишком многому меня научила.

Приехали и пришлось долго топтаться у входа в заветный особнячок. Кощей открыл лишь с третьего раза. Увидел Елену Ивановну, усмехнулся:

– Явилась.

– Явилась. На, забирай.

Она сунула ему ложку. Потом достала из авоськи ещё горсть золотых вещиц – серёжки старинные, браслет с камушком, колечко тонкое.

– Это ещё что?

– Это чтобы ты молодость вернул. Себе и мне. Хватит?

Он перебирал драгоценности длинными пальцами. Смотрел на неё поверх очков.

– Ты понимаешь, о чём просишь?

– Понимаю.

– Это необратимо.

– А я и не хочу обратно.

Он кивнул. Закрыл лавку. Заварил чай. Мы пили молча – я, старая карга и бессмертный, который давно забыл, как выглядит молодость.

А через месяц они стояли в ЗАГСе. Елена Ивановна без морщин, с косой до пояса, в белом платье, которое, наверное, помнило ещё прошлый век. Кощей – подтянутый, с благородной проседью, но уже не сухой, а живой, с усмешкой в глазах.

Сергей был свидетелем. Я – подружкой невесты.

Букет прилетел прямо в меня. Не раздумывая, поймала. Сергей смотрел и улыбался.

– Всё, Премудрая, добегалась, – сказал он. – Теперь ты от меня не убежишь.

– А я и не бегала.

Свадьбу Кощея и Яги праздновали камерно, без толпы. Были только свои. Елена Ивановна хлопотала с чаем в новой-старой кухне, где пахло деревом и мятой. Кощей доставал из буфета какие-то баночки с вареньем, приговаривая, что это ещё прабабкины запасы. Хотя все знали: никакой прабабки у него не было, он сам себе прабабка.

Сергей сидел на диване рядом со мной, молчал и смотрел, как я разглядываю комнату. Я в который раз думала, что у бессмертных совсем другое чувство времени. У них даже пыль оседает не как у людей, а веками, слоями, с историей.

Баюн занял своё обычное место – на подоконнике, в пол-оборота к окну, чтобы видеть и улицу, и всех, кто в доме. Медные глаза щурились на закат, хвост лениво подрагивал.

– Баюн, будешь чай? – спросила Елена Ивановна.

Кот дёрнул ухом. Это значило: «Не мешай, я думаю».

– Он думает, – перевёл Кощей. – Редкое состояние.

– Чаще надо думать, – подал голос Баюн. Низко, со старым скрежетом, будто дверь в подвал открыли.

Я замерла с чашкой. Сергей рядом тоже напрягся – он слышал кота впервые.

– Ты чего это? – удивилась Елена Ивановна. – Разговорился?

– А что молчать? – Баюн медленно повернул голову, посмотрел на неё. – Ты вон замуж вышла. Кощей при деле. Василиса с Горынычем сидят, мнутся, как студенты на экзамене. Хорошо же всё.

– Хорошо, – согласилась Елена Ивановна.

– Ну и молчи, – сказал Баюн и отвернулся к окну.

Мы переглянулись. Кощей разлил чай по чашкам. Мне снова досталась та самая, с надписью «Лучшему бессмертному». Я хотела возразить, но он махнул рукой:

– Пей, Василиса Премудрая. Ты теперь почти своя.

– Почему почти? – спросил Сергей.

– А ты женись сначала официально, – усмехнулся Кощей. – А то сидите, ходите вокруг да около, а всё никак.

Я покраснела. Сергей посмотрел на меня и вдруг сказал:

– А мы не против.

– Чего не против? – не поняла Елена Ивановна.

– Жениться.

Тишина повисла такая, что слышно было, как за окном муха бьётся о стекло.

Баюн медленно повернул голову. Посмотрел на Сергея. Потом на меня. Потом снова на Сергея.

И усмехнулся.

Не как кот – как старый дед, который, наконец, дождался, когда внуки перестанут дурить.

– Давно пора, – сказал он и отвернулся к окну.

Елена Ивановна всплеснула руками, Кощей довольно потёр ладони, а я сидела и смотрела на Сергея. Он смотрел на меня.

– Ты серьёзно? – спросила я шёпотом.

– А когда я шутил?

Я вспомнила, как он молчал все эти месяцы, как приезжал, как стоял в дверях и смотре. Как привёз дедовы письма, как ждал у ЗАГСа, когда я ловила букет.

– Это что, Сергей, предложение? – дрожащим от изумления голоском спросила я.

– Да, Василиса. Я не хочу, как мой дед, жениться потом на выбранной родителями невесте и жалеть до последнего вздоха, что не на любимой.

– Прости, мне надо подумать. Я пока не готова. Как-то это всё совсем уж неожиданно.

Баюн на подоконнике довольно прикрыл глаза.

Хвост его удовлетворённо дёрнулся.

За окном садилось солнце. Красная точка на вышке пожарной части мигала где-то далеко, но теперь уже совсем по-своему – будто подмигивала.

Кощей налил всем ещё чаю. Елена Ивановна достала пирог с яблоками, который пекла сама – без магии. Просто по рецепту, который помнила ещё с тех времён, когда была просто Еленой, а не Ягой.

Мы сидели и молчали. Хорошо так, по-семейному.

Баюн тоже не проронил ни звука. Но усмешка с его морды не сходила до самого вечера.

Через два месяца моя мама плакала от счастья уже на нашей свадьбе. Отцу Сергей Горыныч понравился, как толковый и очень надёжный мужик.