Глава 1: Без названия

В этом веке у Финиста от русых кудрей щетина светлая, вместо кольчуги гимнастерка пропахшая махоркой, порохом и потом. Руки, к мечу привычные не дрожат спуская курок. Воевать ему не впервой. Только нынче все серьезней и злее. Не чудищ убивает Финист, но таких же людей. Людей ли? Ворога проклятого. Видел он деревни пожженные, баб и детишек в полон угнанных. И оттого еще яростнее бьет врага. Нынче вместо крыльев живых крылья стальные, поют хищно, разрезая воздух. Соколу место в небе. Соколом его и кличут товарищи боевые с кем летает он нынче. Смеются, по плечу хлопая. Други. Братья. И после жаркого боя он с ними пьет и поет, и плачет по тем кто из боя не вернулся.  

Нынче подвиг - выжить да уберечь как можно больше юнцов желторотых под крыло ему отданных. Нынче подвиг дожить до весны, а весною всяко полегче будет. Нынче подвиг гнать врага с земли родной... Чтобы однажды проснуться не в окопе, а в хате чистобеленной и солнца свет по половицам и тишина сдобою пахнет. А ради такого и жизни не жаль. Да только нет у Финиста дома. Сокол - птица вольная. Не к кому ему возвращаться... Только во снах порой чудится то голос девичий звонкий, то глаза светлые, что вода родниковая и ложится на лоб рука горячая не по-девичьи мозолистая - кошмары его гонит.  Улыбнется в забытьи, окликнет не голосом, сердцем:

— Марьюшка.

Марья косу остригла - под корень срезала безжалостно. Война нынче, не для красоты,  что осталось упрятала под косынку, на рукав красный крест пришила. Марье воевать впервой, боязно - сердце колотится и все внутри дрожит. Марья ползет, вжимаясь в землю от солдата к солдату:

– Потерпи соколик, потерпи родненький.

Марья раны страшные врачует-заговаривает, слезы злые глотая. Софья ее кой-чему обучила да матушка воды живой дала, что любую рану исцелит, саму смерть одолеет Марья нынче в руках не меч держит, иглу и кладет за стежком стежок, уговаривая свои руки не дрожать. Штопала отцу рубашки, с чужой раною... справится? Справится. Нельзя иначе.  И ночами не спит, от раненных смерть гоня. Слишком ярок и силен жар ее сострадающего сердца. Так ярок, что смерть отступает в бессилии. Задремывает Марья и чудится ей в полусне взгляд ласковый из-под кудрей светлых. Незнаком ей, да вроде бы и знаком парень в рубахе алой... Улыбается ей, окликает:

–Марьюшка.

Марья вздрагивает, просыпаясь.

– Марьюшка — стонет раненный. У него от кудрей светлых щетина и морщинки горькие у рта. А глаза как незабудки голубые-голубые...смотрят невидяще. Не иначе бредит. Только сердце Марьино дрогнув, отзывается. И слеза горячая, горючая падает ему на лицо:

— Вот и свиделись, соколик.

Плачет Марья, а сама шепчет-уговаривает:

— Только свиделись мы с тобою, неужто покинешь меня снова?

Не отвечает. Веки смежил спит будто, только страшен тот сон...

Как молитву повторяет Марья "живи-живи-живи", а руки привычно дело свое делают. Капля воды живой, последняя, девичьей слезой разбавленная горит на сухих губах. Задрожали светлые ресницы, поднялась и опустилась грудь под бинтами. Открывает Финист глаза - ясного неба голубее.

— Свиделись, Марьюшка. Больше не разлучимся. — шепчет сипло, улыбается.