Глава 1: Маленький ангел

Маленький ангел

0

0

Mот Molwe
Поделиться

Говорят, те, кто умирает, становятся Ангелами. Говорят, эти Ангелы прекрасны, спокойны, безмятежны. За их спинами изящно раскинуты белоснежные крылья — а может, кремовые или золотые, нежные, как шёлк, и чистые, как солнечный свет, играющий на глади неизведанного океана.

Площадка была маленькой. Опавшие листья и веточки смешивались с небрежно брошенным мусором, и ветер сбивал их в небольшие кучки. Они скапливались у ограды, окружавшей площадку, особенно с дальней стороны, где высокие, внушительные здания позади школы задерживали листья. Спереди, где светило солнце и мимо проходили люди, листья просто выдувало сквозь просветы в ограде. Они улетали, и оставались лишь крупный мусор и сухие веточки.

Мало кто тревожит листья, веточки и мусор — по крайней мере, те, что лежат в дальнем углу, в тени нависающих бетонных громад. Там листья были сырыми и затхлыми. Когда их ворошили — как сейчас делает один маленький мальчик, — они не шуршали, а лишь беззвучно шептались и хранили свои тайны.

Он ниже большинства мальчиков своего возраста: маленький, бледный, с тёмными волосами и яркими глазами. Там, на корточках в тени, среди опавших листьев и прохладной сырости, он кажется почти нереальным, каким-то нездешним. Он сидит и разглядывает гниющие листья с невинным детским любопытством, но при этом выглядит слишком уж взрослым и сдержанным. Это необычно.

А Ангелы бывают необычными? Опускаются ли они на колени в грязь и держат ли в ладонях мокриц так бережно, словно те — несравненные сокровища? Оставляют ли грязные разводы на лбу, убирая с глаз растрёпанные волосы? Бывают ли маленькими и тощими, утопающими в чужих обносках?

Этот — да. Он умер давным-давно, хотя по нему и не скажешь. Но крылья у него есть: мягкие, пуховые, как у утёнка, которому ещё только предстоит взлететь. Он тоже пока не может летать — сначала нужно вырасти. Ведь он был совсем маленьким, когда умер и стал Ангелом, поэтому крылья ему достались младенческие.

Но какими бы маленькими и пушистыми они ни были, это всё-таки крылья. Даже белые, как в преданиях. Белоснежные, цвета невинности, нежные, как шёлк, и чистые, как солнечный свет, играющий на глади неизведанного океана. Но летать он не сможет, пока крылья не вырастут и пух не сменится перьями.

Что поможет ему вырасти? Рядом нет родителей, которые могли бы помочь, показать ему, как летать, — как ласточка, скользящая перед птенцами, — или направить, как гуси, летящие строем. Кто поможет ему сбросить пух и опериться?

Послушайте — из школы доносится звонок. Он поднимает голову, маленький ребёнок с яркими глазами, одетый в тени. Другие дети уже уходят, бегут, спешат в классы, на уроки, чтобы сидеть, препираться и смеяться. Один мальчик останавливается и вразвалку подходит к ребёнку-Ангелу, который смотрит, как мимо проходит мир. Что-то говорит — неважно что, — и мальчик поменьше кивает, опустив глаза. За покорность ему достаётся лишь презрительная усмешка. Светловолосый мальчик слишком упивается собой, чтобы заметить, как выпало одно пуховое пёрышко — белый мазок среди тёмных, гниющих листьев.

Темноволосый ребёнок замечает его и на мгновение протягивает руку. Но тут звонок раздаётся снова: теперь он опаздывает, теперь его ждут неприятности. И он оставляет пёрышко там — маленькое пуховое пёрышко, нежное, как шёлк, и чистое, как солнечный свет, играющий на глади неизведанного океана. Но его укрывают опавшие листья, веточки и мусор, и вскоре никто не сможет его увидеть, даже если станет искать. А когда ребёнок-Ангел возвращается за своим пёрышком, его уже нет. То, что вырастает взамен, крепче, больше, взрослее. Оно цвета тени, нежное, как презрительная усмешка, и чистое, как одиночество, мерцающее на невинной душе.

И позже — скоро ли, через годы, которым ещё только предстоит появиться на горизонте, — ребёнок-Ангел подрастёт и потеряет ещё больше маленьких пуховых перьев. Одни другие мальчишки собьют в сточные канавы, другие ему придётся оставить на улице, спасаясь бегством. Некоторые он теряет в помещении; их выбрасывают или сметают в кучу, пачкают и засыпают пылью. Потерянных перьев ему никогда не вернуть, как бы он ни старался и сколько бы ни искал. Сохранить он может лишь те, что теряет в своём чулане, — те, которые иногда вырывают, если он недостаточно хорошо себя вёл или не успел достаточно быстро увернуться от наказания.

Эти перья он хранит и бережёт, но всё равно порой плачет, глядя на них. Ведь они нежные, как шёлк, и чистые, как солнечный свет, играющий на глади неизведанного океана, — только снежная белизна запятнана багрянцем пролитой им крови и выкрашена в синеву синяков, которых он не сумел избежать. А перья, вырастающие взамен, — перья, которые однажды позволят ему взлететь, — рождены в тенях, нежные, как страдание, и чистые, как слёзы, блестящие в глазах, похожих на открытые раны.

И спустя годы он встанет перед безумцем посреди моря страданий. Одежда будет запятнана багрянцем пролитой им крови, а кожа — выкрашена в синеву синяков, которых он не сумел избежать. Но взгляд будет твёрдым и холодным, а поднятая перед собой рука не дрогнет. За спиной раскинутся крылья, и тени вспомнят перья; вспомнят мальчика, которого одевали, ребёнка, которого исцеляли, Ангела, который принял предложенную ими гостеприимную тьму.

И тени поднимутся вокруг Ангела, и безумец съёжится от страха, когда в своём безумии увидит Ангела, облачённого во тьму, выкованного болью, страданием и одиночеством, мерцающим на невинной душе.

И Ангел заговорит, и упадёт последнее белое пуховое пёрышко, нежное, как шёлк, и чистое, как солнечный свет, играющий на глади неизведанного океана. А на его месте вырастет последнее перо, укрытое тенями, что баюкают Ангела, нежное, как сон, и чистое, как изумрудный свет, вспыхнувший вокруг него, когда безумец рухнет на окровавленный снег, сражённый проклятием, которое давным-давно убило Ангела.

И тогда Ангел наконец вырастет и сбросит пуховой покров своих крыльев. И впервые с тех пор, как умер, засмеётся — от счастья и радости, взмывая на крыльях цвета самой чёрной ночи в открытое небо, куда его понесут тени, преследовавшие его с тех пор, как он впервые их нашёл.

И если оставшиеся будут горевать о нём, если станут плакать и спрашивать, почему он покинул их именно тогда, когда всё закончилось, он не сможет ответить им ничем, кроме звука тишины и вида вечной тьмы.

А последнее пуховое пёрышко лежит забытое на маленьком холодном теле с бледной кожей и растрёпанными волосами. Яркие глаза, похожие на синяки, больше никогда не заблестят от слёз. Но это пёрышко нежное, как жертва, и чистое, как любопытство, с которым необычный маленький ребёнок смотрел на мир. Это пуховое пёрышко белоснежно, и никакая кровь не запятнает его, никакие синяки не окрасят, никакая грязь не помрачит его красоты. Оно останется навсегда — последнее белое пуховое пёрышко, выпавшее у Ангела, который умер много лет назад.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1