Глава 1: 1.

1.

0

0

Mот Molwe
Поделиться

Много-много лет спустя, когда мир стал совсем другим и мы уже принадлежали к числу людей, которые занимаются такими вещами, мы сидели глубокой ночью перед камином, и она рассказывала мне историю об одном короле. Однажды он в блаженном неведении восседал на троне, пока в далёкой стране пятьдесят шесть человек рушили мир, каким он его знал. В тот вечер в его дневнике появилась запись: «Сегодня ничего важного не произошло».

Мне нравится эта история. Она помогает чувствовать себя чуточку менее одиноким: в самый важный день моей жизни я тоже был жалким невежественным болваном, который понятия не имел, что его вселенная только что навсегда изменилась.

Насколько я тогда понимал, это был самый обычный день зимой моего восемнадцатого года. Мой мир ограничивался стенами Хогвартса и поместья Малфоев. Война всё ещё была далёкой, бесформенной угрозой, ещё не запятнанной лицами погибших. Извращённые убеждения отца по-прежнему были и моими: она ещё не успела любовью стереть их в пыль. Смерть и страдания оставались отвлечёнными понятиями, а не смрадом, криками и багрово-чёрными вспышками, которые до сих пор преследуют меня во сне.

Январский день занялся, как обычно и занимаются январские дни: холодным сиянием и ослепительным, пустым светом. Приёмы пищи приходили и уходили, как и уроки — не более и не менее интересные, чем обычно. Тренировка по квиддичу прошла без происшествий, и, закончив дежурство в коридорах четвёртого этажа, я сбежал от напряжённого, настороженного молчания гостиной Слизерина в привычную тишину библиотеки.

В учебные дни библиотека закрывалась в девять вечера, но с приближением экзаменов ЖАБА ученикам седьмого курса разрешили приходить туда круглосуточно. В коридорах по-прежнему приходилось смотреть в оба — Филч и миссис Норрис царствовали там безраздельно, — но если удавалось добраться до библиотеки после отбоя, можно было просидеть там всю ночь, если хотелось. До экзаменов оставалось ещё много месяцев, поэтому этой привилегией пользовались немногие. Разве что несколько смельчаков, настолько жаждавших ночных поцелуев, что они были готовы ради них рискнуть встретиться в коридоре с Филчем.

Я ещё толком не думал о подготовке к ЖАБА. Впрочем, это оказалось неважно: к маю война уже полыхала вовсю, и такие мелочи, как экзамены и жизнь без страха и утрат, отошли на задний план. Но иногда я всё же пользовался правом приходить в библиотеку. Когда мне надоедала бесконечная болтовня Панси или непонимающие взгляды Крэбба и Гойла, я уходил туда на пару часов — побыть одному и подумать.

И вот в тот ничем не примечательный январский вечер я вошёл в библиотеку — и изменил свою жизнь.

Я был погружён в мысли об отце. Или, точнее, о нависшей надо мной гнетущей тени его воли. Его тело и разум могли угасать в Азкабане, но планы на моё будущее стояли передо мной неприступными железными оградами. Мне не удавалось от них сбежать.

Осознание, что моя жизнь мне не принадлежит и впереди меня ждут только служение, страдания и бессмысленная ранняя смерть, в те дни часто ввергало меня в мрачное самосожаление. Лишь позже, когда её любовь стала маяком, зовущим меня через пропасть, мне впервые пришла в голову мысль присягнуть другой стороне. Поэтому в тот вечер я в основном гадал, что такого сделал, чтобы заслужить эту участь.

Когда жалуешься на свою судьбу, легко перестать замечать, что происходит вокруг. Так что я и вправду не увидел её, когда завернул за угол. Она мне, конечно, не поверила — и до сих пор не верит, между прочим, — но это правда. Я удивился не меньше, чем она, когда внезапно наткнулся на что-то тёплое и костлявое, а затем очнулся от своих мыслей и обнаружил Гермиону Грейнджер, растянувшуюся на полу. Вокруг валялись книги, пергаменты и перья, а на её лице застыло выражение, призванное показать: даже если бы я был самой мерзкой, скользкой и смертоносной тварью, когда-либо выползавшей из глубин Аида, она не могла бы ненавидеть меня сильнее.

Мы несколько секунд смотрели друг на друга: она — хмурясь, я — всё ещё пытаясь оставить позади груз собственного несчастья. Наконец Гермиона раздражённо фыркнула, приподнялась на колени и принялась собирать свои разбросанные вещи, злобно бормоча себе под нос.

— Самодовольный, надменный придурок. Ему никто не нужен, кроме него самого. Наверняка часами торчал за углом и ждал, когда я пройду, чтобы испортить мне жизнь…

Она продолжала тихо ворчать, не поднимая на меня глаз. Возможно, решила, что, выполнив свою миссию и испортив ей вечер, я уже ушёл. До сих пор не знаю, почему я именно так и не поступил. Несколько мгновений я просто смотрел на неё: на длинные непослушные кудри, касавшиеся пола, пока она стояла на коленях. Я раздумывал, не обменяться ли с моей любимой соперницей парой оскорблений.

Её ум, в разные периоды наших отношений заставлявший меня ненавидеть её, завидовать ей, ценить её и, наконец, обожать, делал её куда более интересной мишенью для моих язвительных замечаний, чем любой другой человек. Она уже давно перестала смотреть на меня обиженно и начала отвечать оскорблением на оскорбление. Когда у меня было подходящее настроение, мне даже нравилось мериться с ней остроумием: такие перепалки почти всегда заканчивались ничьей.

В тот вечер настроение у меня было не такое. Мне хотелось только предаваться жалкому самосожалению. И потому вместо того, чтобы отпустить в её адрес очередную колкость, я сделал нечто совершенно на себя не похожее. Тогда это показалось всего лишь любопытной странностью характера, о которой я забуду через несколько минут. На многие годы, как выяснилось. Мерлин, каким же я был глупцом.

Позже той ночью я объяснял свой поступок тем, что слишком погрузился в собственные мысли, или тем, что почувствовал лёгкий укол вины: всё-таки я налетел на хрупкую девушку так, что сбил её с ног. Грязнокровка она или нет. Но со временем я понял, насколько нелепы были эти оправдания. Теперь я думаю, что это была судьба, Бог — или кто там наверху всем заведует, — проявившая немного милосердия к растерянному, глупому мальчишке. Его жизнь вот-вот должна была стремительно покатиться к страху, боли и бесславной, бессмысленной смерти.

Вот, несчастный ты болван. Твой единственный шанс на искупление. Воспользуешься им или нет?

И я воспользовался. Прямо там, в мудрой и благосклонной тишине библиотеки Хогвартса, я опустился на колени и помог Гермионе Грейнджер собрать её вещи. Я не заметил, как она недоверчиво уставилась на меня широко раскрытыми глазами. Не заметил, что ненависть исчезла с её лица, уступив место растерянности и осторожному любопытству.

Я просто подал ей несколько толстых книг, которые лежали ближе ко мне, поднял слегка растрёпанное перо и вложил его в её маленькую бледную ладонь, починил разбитый флакон с чернилами и опустил его в сумку. Потом встал, коротко извинился кивком и пошёл дальше. К тому времени, как я добрался до своего любимого столика в глубине библиотеки, я уже забыл об этом происшествии.

Вот и всё. Я сбил девушку с ног и помог собрать её вещи — и тем самым спас себя… от самого себя. Я не умер трусливым, озлобленным ничтожеством у ног лже-лорда. На моих руках не пролилась кровь невинных. Ни одна семья не оплакивала сыновей и дочерей, которых лишила жизни моя ненависть. Она спасла меня — спасла всех нас — от такой участи.

Конечно, не в ту ночь и не в следующие за ней. Я был слишком слеп и слишком погряз в созданном собственными руками аду, чтобы позволить так легко себя спасти. В последующие месяцы я едва не лишился многого из-за собственного упрямого невежества: свободы, души, жизни. Но сейчас меня потрясает даже не это. Я почти потерял её — почти не встретил её вовсе.

И всё же, каким бы слепым я ни был, дураком я не оказался. Когда я наконец понял, что именно стало моим спасением, то вцепился в него обеими руками — со всей страстью, которую она пробудила во мне, где прежде жили лишь холод и отцовская ненависть. Мне никогда не хватит любви, чтобы отплатить ей за это, но дело не в недостатке стараний.

При всей значимости той ночи для моей судьбы в ближайшее время почти ничего не изменилось. У меня всё ещё были домашние задания, первокурсники, которых можно было задирать, и предстоящая расплата, о которой я бесконечно и без толку размышлял. Перемены уже начались, но пока — не во мне. Как и всё важное в моей нынешней жизни, всё началось с неё.

Как бы мне ни претило это признавать, единственная причина, по которой я не лежу в безымянной могиле среди сотен Пожирателей смерти, отдавших жизнь за пустое дело, — женщина, которая любит меня и которая, к моему раздражению, настоящий гриффиндорец до мозга костей. Спасли меня не моя воля и не сила характера. Даже не она сама. Меня спасли её страсть, её преданность и её храброе, непоколебимое сердце.

Гораздо позже я узнал: в тот момент беспечной доброты ей показалось, что во мне есть что-то, из-за чего она усомнилась — так ли уж я недостоин спасения, как всегда старался показать. А поскольку она была именно такой, какая есть, то решила выяснить, права ли она. И, конечно, оказалась права. Она всегда права.

После той ночи я часто ловил на себе её взгляд, но ненависти в её тёмных, открытых глазах больше не видел. Со временем — благодаря терпению и упорству, которые я одновременно ненавижу и люблю в ней, — она сломила моё сопротивление. Показала мне мою слепую ненависть такой, какая она есть, и помогла понять: моя жизнь всегда принадлежала мне самому. В конце концов она полюбила меня. А когда я устал быть слепым, жестоким и заблуждающимся придурком, которым искренне себя считал, я тоже полюбил её.

Перемена не случилась быстро и безболезненно. Я не проснулся однажды утром с внезапным осознанием, что всё, во что я верил, было ложью: ведь не всё было неправдой. И не посмотрел на неё как-то раз и не подумал: «Боги, какая она красивая». Потому что внешне она и правда не красавица.

Та ночь изменила всё, но не в один миг. Как всё хорошее и стоящее в этом по большей части суровом и беспощадном мире, моё искупление потребовало времени, боли и жертв. Дорога, которая привела меня к ней, была долгой и трудной, но она того стоила. Я не знаю, где она закончится — хотя не могу представить, чтобы конец был плохим, пока она рядом. Но я знаю, с чего всё началось, хотя тогда этого и не понимал.

Как же я мог не заметить, что изменил свой мир? Разве я не должен был почувствовать хоть что-то — смещение в устройстве вселенной, когда прежняя судьба рухнула до основания, а на её месте возникла новая, пронизанная сверкающими жилами любви и свободы? Мне кажется, должен был. Но я ничего не почувствовал.

Если бы я вёл дневник — а я его не веду, глупое девчачье занятие, если спросите меня, — запись той ночью была бы отдалённым эхом другой. Она принадлежала человеку столь же беспечному и невежественному, как я, а может, и чуть более.

Она любит говорить, что я не понял, как изменилась моя судьба, потому что она вовсе не изменилась. По её словам, она всегда была моей судьбой, а я — её, и всё сложилось именно так, как и должно было. Я не вполне уверен, но не решаюсь ей возражать. Она не слишком верит в силу судьбы, поэтому, когда говорит, что чему-то суждено случиться, то действительно это имеет в виду.

К тому же любовь всей моей жизни редко в чём ошибается.

Даже насчёт меня она оказалась права.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1