Глава 1: 1.
1.
4
0
Парк был таким, каким Гарри его помнил: пустым и тихим, с удивительно большим количеством сломанных качелей и прочих снарядов, хотя совсем рядом находился довольно приличный район. Гарри стоял на траве у входа и осматривал место, где провёл столько долгих дней в детстве. В этом парке не было ни одного приятного воспоминания, но это было единственное тихое место, которое он мог назвать по-настоящему своим. Здесь его никто не станет искать — именно это ему и было нужно.
Битва закончилась меньше суток назад — жестоко и кроваво. В глазах волшебного мира Гарри, конечно, одержал победу, но он знал правду. Погибло слишком много людей.
Фред, Римус и Тонкс пали в бою. Они сражались отважно, разумеется, но всё равно погибли. Гарри мог лишь смотреть.
(Как и на всех остальных.)
Гермиона сейчас боролась за жизнь в больнице Святого Мунго, а Гарри даже не хотел думать о том, как Уизли переживают смерть брата, сына.
Он знал, что это невероятно эгоистично, но не мог не огорчаться: никто не спросил, что чувствует он. Ближе всех к этому подошла Джинни — да и то лишь потому, что у него на глазах появились слёзы, когда он впервые за, казалось, целую вечность смог по-настоящему обнять её. Он не сумел толком объяснить, что с ним творится, и она, как и все остальные, решила, что с ним всё в порядке.
(Как они всегда и поступали.)
Из-за одиночества он и пришёл в парк — в такой яркий и весёлый день, совсем не подходивший его настроению. Гарри глубоко вздохнул и направился к качелям. Из двух сидений уцелели только два. Он поморщился от резкой боли в ноге. Во время притворной смерти ему сильно сломали её, а потом срастили простым заклинанием, которое лишь поставило кость на место. Он знал, что скоро придётся показаться мадам Помфри, но сейчас она была занята теми, чьи ранения оказались куда серьёзнее. Его травмы могли подождать.
(Разве когда-нибудь бывало иначе?)
Гарри вздохнул, чувствуя себя совершенно опустошённым. Он был несправедлив — знал, что близкие его любят. И всё же было больно. А боль была лучше, чем ничего.
Потому что что ещё ему теперь оставалось чувствовать? Страх почти исчез. Разве что где-то ещё прятались отдельные Пожиратели смерти, которых, как знал Гарри, не пропустят его защитные чары. Он был уверен: его больше не станут пытать. Значит, и физическая боль не должна была его тревожить.
Оставалась только вина, и очень скоро Гарри почувствовал, как тонет в ней.
Он опустился на качели, позволив им принять весь его вес. Наклонился вперёд, упёрся локтями в колени, низко опустил голову и тяжело вздохнул.
(Может быть, однажды всё наладится.)
Гарри сосредоточился на ровном, глубоком дыхании, думая только о вдохе и выдохе. Он не мог думать о Фреде, Римусе, Тонкс, Снейпе, Гермионе, родителях или…
(Глубокий вдох.)
Гарри только начал успокаиваться, когда его мысли прервал единственный вопрос:
— Гарри?
Голос был недоверчивым. Низкий, но всё ещё отчасти мальчишеский. Гарри узнал бы его где угодно.
Он не поднял головы.
— Привет, Дадли.
Молчание затянулось и стало неловким, но Гарри не хотелось терять покой, который он впервые почувствовал с начала войны. Даже былые издевательства Дадли и собственная уязвимость рядом с ним не могли разрушить это ощущение.
(Он пережил войну. Неужели не переживёт встречу с хулиганом?)
Вскоре зазвенели цепи соседних качелей: Дадли сел рядом.
— Как ты? — с любопытством спросил он.
Гарри изумился. Он помнил несколько добрых слов, которые Дадли сказал ему перед отъездом — тогда Гарри думал, что уезжает в последний раз. Но переменившегося кузена он не ожидал. Возможно, жизнь в укрытии его изменила.
Наконец Гарри поднял голову и посмотрел на Дадли. Тот наблюдал за ним. Увидев его лицо, Дадли сразу побледнел, и Гарри снова поморщился. Он забыл.
— Ты выглядишь ужасно, — заметил Дадли, открыто разглядывая его.
Гарри неловко, почти стыдливо провёл ладонью по лицу. У него появился новый шрам: диагональная полоса тянулась от левого уха через нос и заканчивалась у края лба. Шрам ещё был ярко-красным, воспалённым и отвратительным. На миг Гарри совершенно забыл, что он у него есть.
(По крайней мере, к чужим взглядам он уже привык.)
— Ага, — тихо согласился Гарри: так оно и было. Он взглянул на Дадли. — Ты… похудел.
Это тоже было правдой. Кузен заметно постройнел. Вместо прежней округлости — высокий и худощавый. Дадли, похоже, понравился комплимент.
— Хестия и Дедал отлично готовили, — задумчиво сказал он, наконец отведя взгляд от лица Гарри. — Гораздо лучше мамы.
Гарри не нашёлся, что ответить, и молча сидел, слегка раскачиваясь. Дадли тоже помолчал, а потом, видимо, придумал новый вопрос. На этот раз он спросил прямо, куда более по-дадлиевски, чем прежде:
— Что с тобой случилось?
Гарри тяжело вздохнул и посмотрел на землю.
— Война, — просто ответил он. Голос дрогнул даже на этом коротком слове.
Он не посмотрел на Дадли, чтобы увидеть его реакцию. Кузен снова удивил его: встал и повернулся к Гарри.
— Ты… Не хотел бы… то есть… может, ты вернёшься к нам домой? — наконец спросил Дадли. В его взгляде смешались печаль и брезгливость — странное сочетание, которое ему, впрочем, подходило. — Я знаю, ты можешь не захотеть, но…
Гарри сам удивился, пожав плечами. В конце концов, терять ему было нечего.
— Почему бы и нет? — тихо сказал он, поднимаясь с качелей и следуя за Дадли по слишком знакомой улице.
Гарри сделал вид, что не замечает, как высокий кузен замедляет шаг, подстраиваясь под его заметную хромоту.
━━━━━━━━━━━━━━━━━━
Как и парк, дом номер четыре на Тисовой улице был точно таким, каким Гарри его помнил: раздражающе белым, до одержимости чистым и удивительно гнетущим.
Он прошёл за Дадли через входную дверь на кухню. Тот жестом предложил Гарри сесть за стол. Гарри сел и с неприязнью посмотрел на плиту, где когда-то готовил столько еды, и на чулан, в котором жил.
(Не отказался бы сжечь этот дом.)
— Спасибо, что пригласил меня, — вдруг сказал Гарри, вспомнив о вежливости.
Он не был особенно благодарен, но гостеприимство Дадли его удивило.
— Ага, — ответил кузен. Он немного помолчал, глядя на Гарри, а потом открыл один из шкафов. Достал крекеры, хлеб и банку джема и поставил всё перед Гарри. — Ешь. Ты выглядишь так, будто не ел несколько дней.
Гарри удивился и задумался.
— Наверное, так и есть, — наконец сказал он. — Это ведь… всё закончилось… только вчера.
— Ты… победил? — осторожно спросил Дадли.
Гарри быстро кивнул, а потом, подумав, покачал головой. Когда он заговорил, голос звучал тяжело:
— Если ты имеешь в виду, что Волдеморт мёртв, — да.
— И ты его убил?
Гарри опустил голову и открыл рот, собираясь ответить, но тут хлопнула входная дверь.
Всё его тело напряглось. Громкий голос дяди Вернона заполнил дом: тот разглагольствовал о чём-то с тётей Петуньей, которая шла следом. Гарри застыл на месте, отвернувшись от дверного проёма и ожидая неизбежной ссоры.
(Всё тело кричало: беги.)
Тётя и дядя остановились на пороге. На лице Петуньи застыло изумление, на лице Вернона — ярость.
— ЧТО ЭТО…
— Пап, мам, — резко перебил его Дадли. — У нас гости.
Гарри невольно восхитился зрелостью Дадли. Ему было стыдно, что здесь он чувствовал себя слабее, чем во время всей битвы с Волдемортом. Тогда под угрозой была его жизнь. Сейчас — его чувства и, возможно, рассудок.
Гарри медленно повернул голову к тёте и дяде, стараясь придать лицу бесстрастное выражение. Реакция была предсказуема.
— Какого чёрта случилось с твоим лицом? — выплюнул дядя Вернон, глядя на него с отвращением. — Ещё один уродский шрам в придачу к…
— Да, — спокойно согласился Гарри, сдерживая гнев. — Если убийца вскроет тебе лицо мечом, шрам и правда получится уродский.
Последние два слова он почти прошипел, сверля дядю взглядом. Этот рассказ быстро заставил крупного мужчину замолчать, а Петунью — ахнуть.
Напряжение в комнате можно было ощутить почти физически. Тётя Петунья буквально пискнула.
— Ты ужасно выглядишь, — наконец сказала она.
Гарри вздохнул и снова посмотрел на еду.
— Это мы уже выяснили, — тихо пробормотал он.
Зря он сюда пришёл — сначала в парк, а потом согласился вернуться на Тисовую улицу. Надо было догадаться, что всё закончится именно так.
(Такое всегда случается.)
— Зачем ты здесь? — наконец грубо спросил Вернон, переводя взгляд с Гарри на сына. На лице у него ясно читались и злость, и недоумение.
— Не знаю, — горько ответил Гарри и откусил хлеб с джемом.
— Я его пригласил, — вмешался Дадли. — Нашёл в парке. Он сидел и думал. Я решил, что ему не помешает поесть.
Похоже, Вернон снова хотел закричать, но неодобрительного взгляда Дадли оказалось достаточно, чтобы его остановить.
Молчание затянулось. Тогда Петунья обошла мужа и села за стол напротив Гарри. Вернон остался в дверях, всё ещё красный от ярости.
— Война закончилась, — буднично сказала она, глядя на Гарри с эмоцией, которую он не мог распознать.
— Да, я знаю, — резко ответил он и слабо нахмурился. Что она пыталась сказать?
— Что случилось с твоей рукой? — спросила Петунья.
Вопрос застал Гарри врасплох. Закончив есть хлеб, он держал руки на коленях и сам не заметил, как потирал тыльную сторону одной из них.
Гарри поднял руку и посмотрел на неё, затем повернул ладонью так, чтобы осторожный взгляд Петуньи увидел шрамы.
«Я не должен говорить неправду».
— Мне никто не верил, — тихо сказал он и опустил руку обратно на колени.
Всё происходящее сбивало его с толку. Зачем тётя Петунья и Дадли задавали вопросы о войне, если им всегда было на неё плевать? По крайней мере, дядя Вернон вёл себя как обычно: сердился, раздражался и громко возмущался. Особенно в присутствии Гарри.
Гарри пришлось сосредоточиться, чтобы вернуться к разговору. Дадли спросил:
— Ты говорил правду?
— Конечно, — тихо ответил Гарри.
Ему совсем не хотелось вспоминать четвёртый курс — один из самых одиноких и трудных периодов в его жизни. Именно тогда на его руке появился шрам после кладбища. Теперь он казался пустяком рядом со шрамом на лице и новыми отметинами на руках.
— Твои… твои… друзья… выжили? — тихо спросила Петунья. Судя по её виду, ей было отвратительно задавать этот вопрос. Разве у странных людей могут быть друзья?
Гарри чуть не фыркнул. Ничего в происходящем не имело смысла.
Он безвольно уронил голову на ладони. Голос сломался на первом же слове.
— Б-большинство, — прошептал он.
Гарри увидел, как его кузен и тётя слегка побледнели.
Он почти обрадовался, когда всё вернулось к привычному порядку после грубого вмешательства дяди Вернона.
— Послушай, мальчик, — тихо, но всё так же угрожающе сказал тот. — История хорошая, конечно, но я хочу знать, что ты здесь делаешь и чего хочешь от моей семьи…
Через секунду Гарри прижал дядю к стене, приставив палочку к его горлу.
— Советую не провоцировать меня, — опасно произнёс он. — Не думаю, что ты понимаешь, как быстро и легко я могу тебя убить. Ты ничего обо мне не знаешь.
Гарри тяжело дышал.
— Спроси кого угодно, дядя Вернон. Теперь я настоящий герой войны. Чёрт, меня даже могли бы судить за убийство, если бы мои заклинания не убивали плохих парней. Всё ради Высшего Блага, да? Кому есть дело до шрамов и смертей?
Внезапно Гарри понял, что впервые вслух выражает свои чувства по поводу войны — и делает это, стоя посреди кухни тёти.
Он отступил, увидев страх в глазах дяди, и снова опустился на стул.
— Я пришёл сюда не для того, чтобы помириться, — тихо и печально сказал он. — Вообще не знаю, зачем пришёл.
Он спокойно поднялся.
— Спасибо за еду, Дадли, — сказал Гарри. — Я у тебя в долгу.
Он направился к двери, всё больше смущаясь из-за своей хромоты.
Гарри почти дошёл до выхода, когда его остановил голос тёти Петуньи. Он обернулся.
— Я… я не знала, — прошептала она. — Это ведь… Лили…?
— Моих родителей убил тот же человек, которого я убил вчера, — торжественно ответил Гарри, стараясь не выдать, как тяжело ему было говорить.
Он уже слишком много сказал и слишком долго пробыл здесь. Вообще не следовало приходить.
(Ты убийца, — прошептал голос в его голове.)
Петунья замолчала. За неё снова заговорил Вернон:
— Почему магия не может исправить… это?
Он указал на лицо и ногу Гарри так, словно ответ был очевиден.
Гарри долго смотрел на него.
— Магия не может исправить всё, — жёстко ответил он. — Даже я это знаю. Мне уже не одиннадцать.
Он снова повернулся к двери, но Петунья остановила его в последний раз. Она почти бегом пересекла кухню и положила руку ему на плечо.
— Гарри, — неловко сказала она. — Твои… твои родители гордились бы тобой, знаешь? Ты определённо их сын.
Гарри неловко кивнул, не зная, нужно ли благодарить.
— Куда ты пойдёшь? — спросил Дадли с другого конца комнаты.
Гарри долго смотрел на него.
— Мне не особенно нравятся первые восемнадцать лет моей жизни, — сказал он, снова проведя рукой по новому шраму. — Попробую выяснить, есть ли… что-то ещё.
На этот раз его удивил дядя Вернон. От его слов Гарри едва не пошатнулся.
— Мой дед был героем войны, — неожиданно мягко сказал Вернон. — Воином, как… как ты. Война сильно его изменила. Но он научился жить заново.
Гарри один раз кивнул, обдумывая его слова.
— Научиться жить заново. Я постараюсь. Спасибо.
Он почти в третий раз дошёл до двери, когда прозвучала последняя фраза.
— Я рад, что ты не умер, Гарри, — искренне сказал Дадли. — И если уж на то пошло, этот шрам делает тебя крутым.
Гарри расхохотался — впервые, как ему казалось, с конца войны. Может, так оно и было.
— Быть крутым — неплохо, — сказал он. — Спасибо, Большой Ди.
Он вышел за дверь и закрыл её за собой, оставив тётю, дядю и кузена обдумывать всё, что он сказал.
(Может, они всё-таки поняли.)
Может быть, со временем он и правда научится жить заново.
Он вернётся к друзьям, к приёмной семье и к девушке. Заставит их выслушать себя, задавать нужные вопросы о его чувствах и переживаниях, о которых ему нужно было говорить вслух. Заставит их понять. А потом они смогут вместе плакать и горевать.
Гарри решил, что жить заново, пожалуй, не так уж плохо.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!